Архив рубрики: Belles-lettres

Денег последний мешок

Одинокову остро вдруг вернулось. Все время, пока спал, возвращалось. Оля ли Демьянова с глазами японки, ноги кривизны сексуальной, да японка самая настоящая, не отличишь, толк если понимать. Лет уж тридцать поди, в школе когда учился, но – неизменно последние дни вдруг возвращалось. Комната, куда, уехав, лет двадцать урывками наведывался, и в сумерках предвечерних близко-близко рядом. Кто вот?

Так всякий раз начиналось. Тот же пустырь на окраине, несколько стандартных пятиэтажек, и на секунду лишь вспыхивало. Точно, что не Олю Демьянову искал, знал. И не ее жадно тогда в себя впитать пытался, не она неистово себя ему отдавала, одежды по полу раскидав, когда еще всякий раз как впервые было. Оля Демьянова, японка вылитая, помнилась, но не ее хотел, просто ее помнил. Просыпаясь, одно оставалось. Что – две. Мучая. С той же, которую искал, кажется, даже ни разу и не переспал.

Одиноков не жил, а радовался, блаженствуя. Блаженством то, что ничего уже не радовало, было. Блаженством и терзания ночные были. Поиски негу сладкую дарили. Щелк – пустырь где-то на окраине, несколько пятиэтажек стандартных, мимо них, ища, шел. Щелк – подруга ее в коридоре каком-то, полумрак где, та, неистово которая себя отдавала, одежды безумно по полу разбросав. Щелк – телефон в записной книжке, но – хоть убей. Говорят, когда умрем, то живых людей с того света как-то видеть будем, и Одиноков так видеть умел. Но та, с которой не спал, даже и так, как с того света, не виделась. Всё. Читать далее

Карлики

Хотя Федя Двушкин с Ваней Копейкиным на свежем воздухе выпивать и отливать привыкли, но в то утро милиционеры в центре города учения проводили, и Федя Двушкин с Ваней Копейкиным, загрустив, в общественном туалете от греха подальше панику переждать решили. Возле писсуаров рядышком пристроились, журчат, мозги разминают, а сами о разных воспоминаниях вчерашних разговаривают.

– Спасибо пусть скажут, что Толя Бубликов до посольства не доехал, по дороге в вытрезвиловку загремел, – Федя Двушкин к Ване Копейкину обращается. – А то он в прошлый раз у себя дома клопов полный спичечный коробок наловил и с собой принес. Увидел, что все кругом выпивают и закусывают, и под диван незаметно кинул. Чтобы семнадцатый год буржуи не забывали.

– Клопами капиталистов на испуг не возьмешь, – Ваня Копейкин к Феде Двушкину поворачивается. – У них отрав разных сколько хочешь продается. Заграничных. Вот если бы им советских чертей туда запустить.

– Или штук пятнадцать мусоров с автоматами подбросить. Чтоб внутри размножались, – Федя Двушкин с Ваней Копейкиным согласился.

Ваня Копейкин с Федей Двушкиным вчера в иностранном посольстве культурно отдыхали, утром туда опохмелиться пришли, но их милиционер не пустил. Читать далее

Двор во дворе

Еле до восьми субботнего утра домучившись, Авшаров в метро спустился, колотун унимая, чтоб четыре остановки до «Беляево», а там сто шестьдесят пятым, за одну до конечной сойдя. Потом метров триста мимо крайних коробок микрорайона, легкомысленной салатовой плиткой облицованных, вдоль рощицы до зоны отдыха, где алчущие кругами бродят, к допивающим приставая.

– Не освобождается? – на кружку кивая.

Хрен-то в такую рань. Про запас расхватали. И не надейся.

– Тогда за вами буду? – заискивая.

Не к Авшарову относится. Авшаров предусмотрел. Кто виноват, что сплошное слабоумие. Каждый раз одно и то же. Всего-то. Банку трехлитровую захватить. Так нет, томятся, с ноги на ногу переступают, солнцем припекаемый народ мучается. Голь на выдумку хитра. Из чего только не пьют. За молочными пакетами охотясь. Нарасхват. Мазохисты хреновы. Зона только по выходным работает.

У Авшарова же. Стакан и банка трехлитровая в авоське, не спеша чтобы себе блаженствовать, от очереди тупой, покорной и молчаливой не завися. Все свое – всегда с собой. И давление. Вроде бы нормальное, в поликлинике недавно мерили, хотя затылок раскалывается, пальцы как не свои, авоську с тарой не удержать, не то что банку, когда нальют, с пеной, скользкую, пузатую. Читать далее