Архив рубрики: В Стране Воспоминаний

Ко времени нашего с ней знакомства меня сразил наповал Суздаль, где я, прочитав солоухинские «Владимирские проселки», успел побывать раз пять. И всякий раз, когда я оказывался с Олей Зерновой в постели, мои гормоны разрывались между романтикой русской архитектуры и маниакальным, нечеловеческим желанием лишить ее невинности.

Мои пальцы неистово блуждали между ее ног. Но на ней были брюки, которые она категорически отказывалась снять.

– Что там у тебя такого драгоценного, что ты не можешь мне показать? – спрашивал я то и дело.

Мое сознание помутнилось и поэтому пробуксовывало. К тому же меня раздирала адская боль в паху. Я тогда даже не знал, что она легко снимается с помощью элементарной мастурбации.

– Там много всяких обещаний, – шептала мне Ольга.

– Я готов выполнить их все до одного, – бормотал я.

– Ты хочешь, чтобы я тебе отдалась? – лукаво улыбалась Ольга.

– Да, да, да, да, да, да, да, – истерил я.

– Куда мы друг от друга денемся. Но с одним условием, – ворковала Ольга.

– Я готов выполнить любые твои прихоти, – клялся я.

– Ты возьмешь меня среди моря трав и цветов.

В конце бесконечного черного тоннеля наконец забрезжил робкий свет.

– Мы поедем в Суздаль, – решил я. – К Вере Аверьяновне.

Во дворе дома №11/13 по улице «Правды» представитель золотой молодежи и местный тунеядец Слава Новиков как всегда ждал предложений и был готов отозваться на самое заманчивое.

Я волновался перед поездкой с Ольгой. Поэтому хотел, чтобы на первых порах нас сопровождал кто-то из друзей.

Я начал издалека.

– Слав, ты в курсе, что в городе ткачих Иваново совсем нет мужиков. Там в гостиницах всем приезжающим командировочным мужчинам вместе с ключом от номера дают памятку: «Если вы не хотите быть изнасилованными, советуем на ночь запереть свой номер на ключ».

– Так надо сейчас же туда ехать, – закричал Слава.

К нам присоединился вышедший из третьего подъезда Сергей Скобкин, который через много лет станет гендиректором отеля «Савой».

– Скобкин, поедем в Иваново, денег заработаем? – предложил Славик. – Дудинский говорит, что там палка стоит три рубля.

До Петушков мы доехали на электричке – бесплатно, билеты не покупали. Один раз нас ссадили контролеры, но мы подождали следующего поезда. До Владимира добрались на площадке охранника товарного вагона, куда успели заскочить, когда проходящий мимо состав замедлил ход. Увидели пустую площадку, побросали туда рюкзаки и забрались сами. Ехали и балагурили.

Во Владимире поступили наоборот. Когда поезд замедлил ход, все четверо быстро соскочили.

Первым делом пошли на рынок, купили молдавский коньячный напиток «Фокушор» и несколько яиц. Нашли какой-то закуток. В автомате с газированной водой позаимствовали граненый стакан. Выпив, проделывали в яйце дырку и выпивали, закусывая.

– Завтрак аристократов, – смеялась Ольга.

Нам предстояло расстаться. Мы с Ольгой нацелились на Суздаль, а Славик со Скобкиным прикидывали, как быстрее добраться до Иваново – города невест, как его тогда называли, где они рассчитывали разбогатеть, обслуживая местных ткачих.

День прошел в хождении по памятникам архитектуры, а ближе к вечеру мы с Ольгой сошли на платформе Боголюбово и увидели розовеющий в лучах заката Храм.

Вера Аверьяновна встретила нас как старых знакомых, хотя видела Ольгу впервые.

Ольга была первой девчонкой, с которой я приехал к Вере Аверьяновне. Сколько было потом, Вера Аверьяновна не успевала считать. Я ведь ни разу не приезжал к ней с одной и той же спутницей.

Старушка Вера Аверьяновна была для продвинутой московской публики тех лет паролем, знаком, символом, душой церкви Покрова-на-Нерли. Она официально работала ее смотрительницей, жила в домике, стоящем чуть ли не вплотную к церкви, и поскольку к храму приезжали все кому не лень – от кремлевской номенклатуры до крутой подпольной богемы, она ко всем относилась одинаково и всех встречала радушно и гостеприимно, тем более, что все всегда ей что-то оставляли – от денег до продуктов.

В те годы считалось высшим пижонством сказать не «поедем в Суздаль», а «поедем к Вере Аверьяновне».

Я сейчас ни за что не вспомню, сколько раз я ночевал с подружками и в ее домике, и в палатке, которую ставил рядом на берегу Нерли. Наверное не меньше тридцати раз. И всякий раз давал ей рубля два-три, что тогда считалось более чем щедрым подарком. Поэтому старушка меня помнила и как-то выделяла среди своих многочисленных «паломников».

Короче, мы с ней были, что называется, друзьями.

Подойдя к Храму, я спросил Ольгу:

– Тебя устраивает это море трав и цветов?

– Я балдею, – искренне восхитилась она.

Я бросил рюкзак на землю, обнял и поцеловал вышедшую к нам Веру Аверьяновну и сказал, что буду ставить палатку.

У меня с собой были пакеты с сухим супом, который я рассчитывал сварить на костре. Но Вера Аверьяновна предложила воспользоваться ее печкой, которую она как раз затопила.

В результате рюкзак так и остался лежать за дверью, а мы втроем разместились за столом. Я вынул бутылку водки. Вера Аверьяновна махнула рюмашку. Водка тогда была другой, и ее, чтобы стало хорошо, не надо было пить в таких безмерных количествах как сегодня.

Конечно, тут же напомнила о себе адская боль в паху, которая меня тогда опустошала и изматывала. Я был рабом своей боли в паху.

Я сказал, что пожалуй пойду ставить палатку, пора спать.

Но Вера Аверьяновна предложила другой вариант, который освятил всю мою дальнейшую жизнь.

– У нас был сенокос. – Мы в церкви сложили сено. Там так хорошо пахнет. Я открою – ночуйте на здоровье. Только не курите.

Я объяснил, что мы не курим, хотя Ольга иногда баловалась сигаретами. При ней всегда была пачка – несмотря на ее юный возраст.

Вера Аверьяновна протянула мне ключи:

– Иди открой, посмотри. Как же там хорошо пахнет.

Я вышел, открыл амбарный замок, который висел на церковных дверях. Мне в лицо ударил одурманивающий запах. Слой сена возвышался до моих плеч. Им был заполнен весь Храм.

Я вернулся и предложил Ольге посмотреть.

Она вышла, обняла меня и сказала, что я выполнил все ее условия, и теперь ей не стыдно подарить мне свою невинность.

– А ты подаришь мне свою, – прошептала она, прижимая меня к себе. – Обменяться невинностями – все равно, что обменяться обручальными кольцами. Я ведь и о тебе думала, дурачок. Чтобы тебе было что вспомнить.

– Тогда уж нам обоим, – уточнил я.

Романова-Михайлова поминали на помойке

Впервые напечатано в еженедельнике «Мегаполис-Экспресс» № 30 от 30 июля 1997 года

Scan-010

На минувшей неделе московская алкогольная богема понесла невосполнимую утрату. На 68-м году жизни в бесхоз­ном строительном вагончике, стоящем у стен Зачатьевско­го монастыря, скончался ее лихой предводитель Виктор Сергеевич Романов-Михай­лов, по праву считавшийся столичным «бомжем № 1» – одной из ярчайших городских достопримечательностей.

Без преувеличения все­мирная известность пришла к Виктору Сергеевичу в сере­дине 70-х, когда он впервые появился на знаменитой «Грузинке» (единственном в те годы выставочном зале, где разрешалось тусоваться тогдашним «авангардистам»). Чудаковатый пожилой балагур в затрапезном костюмчике мгновенно завоевал симпатии завсегдатаев бесчисленных вернисажей тем, что мог без труда расколоть первого встречного на щедрое уго­щение, пудря мозги и заго­варивая зубы всевозможны­ми историями одна затейли­вее другой. Его закадычным другом сразу стал кумир художественного андеграунда тех лет легендарный Анатолий Тимофеевич Зверев. Оба бражника, едва успев позна­комиться, быстро сплотились «по интересам». Их совмес­тный запой растянулся на целое десятилетие, ежеднев­но вовлекая в свою орбиту целые сонмы беззаботных и праздных бездельников. Ста­ринные шестикомнатные апартаменты Виктора Серге­евича на улице Рылеева, в которых одновременно про­живали несколько его от­ставных и действующих жен, превратились в клокочущий вертеп, двери которого не закрывались даже ночью. Увы, в 1986 году Анатолий Тимофеевич первым сошел с дистанции, благополучно от­дав Богу душу.

Не проходило и недели, чтобы на огонек к Романову-Михайлову не заглянули за­рубежные телевизионщики. Они охотно снимали перманентную оргию, подавая ее как репортаж из советского нонконформистского подпо­лья.

Вскоре, однако, на про­сторную жилплощадь в цен­тре города положила глаз некая могущественная орга­низация, и хозяина с помощью местной милиции, ус­тавшей реагировать на бес­конечные сигналы по поводу творящихся в «нехорошей квартире» безобразий, реше­но было принудительно пе­реселить в однокомнатную хрущобу на окраине. В один прекрасный день к дому подкатила бригада амбалов. Они энергично вынесли и свалили у подъезда дюжину густо пропитанных мочой матрасов (на которых их владелец успел зачать более сорока появившихся на свет детей), несколько тысяч еди­ниц стеклотары, видавший виды кухонный стол, пять колченогих табуреток, груду какого-то бесформенного хлама (другого «добра» у предводителя московских ал­конавтов просто не нашлось) и кучу с трудом врубавшего­ся в происходящее народа. Дверь, само собой, тут же опечатали.

Оказавшись на улице, гордый Виктор Сергеевич категорически отказался под­чиняться произволу и наси­лию, поклявшись, что никуда дальше естественного ареала своего обитания (то есть района метро «Кропоткинс­кая», где он родился и вы­рос) не поедет, после чего предложил как ни в чем не бывало продолжить выпивать и закусывать в обнаруженном неподалеку полуразрушенном особняке. За паспортом, в котором стоял штамп о вы­писке, он приходить не захотел, поскольку, будучи чело­веком по-настоящему сво­бодным и независимым, в документах, удостоверяющих личность, решительно ника­кого смысла не видел.

Он остался верен себе, умудрившись в течение це­лого десятилетия просуще­ствовать на одном месте, меняя разве что только «интерьеры». Шумные, много­людные «новоселья» гремели то в подвале под руинами предназначенного к сносу дома, то в кузове «ничейно­го» грузовика, то в покину­том торговом киоске. На его счастье, он ни на минуту не оставался трезвым и в оди­ночестве. Народная тропа к его логову не зарастала. Пообщаться с добродушным и гостеприимным отшельни­ком, который неприкаянностью, безграничным оптимиз­мом, детской беззащитностью и способностью мимохо­дом, как бы придуряясь и ерничая, выдавать идеи по­истине фантастической фи­лософской глубины удиви­тельно напоминал Нико Пи­росмани, приходили и приезжали в любое время суток.

В поисках острых ощуще­ний «в село Михайловское» (как людская молва окрести­ла «хоромы» Виктора Серге­евича) часто наведывались и новые русские, оставлявшие ему «на бедность» увесистые пачки долларов, которые он тут же закапывал в землю где-нибудь поблизости – «на черный день», как он неиз­менно приговаривал. Один из его богатых почитателей, преуспевающий бизнесмен, кстати, и оплатил похороны.

Отпевали последнего ко­роля богемной вольницы и неизменного собутыльника нескольких поколений искав­ших истину на дне бутылки в церкви Ильи Пророка, что напротив храма Христа Спа­сителя, а поминали под от­крытым небом, на близлежа­щей свалке, где он тихо и без мучений переселился в мир иной. На «мерседесах» и «фордах» подвезли водку, колбасу, помидоры. Рассе­лись кто на чем. Разлили по первой. Через час веселье уже вошло в привычную ко­лею и забило ключом. Кале­ки, оборванцы, девушки с фингалами, пьяные неврастеники, бандиты с мобильниками оживленно друг другу что-то доказы­вали. Крысы чуть ли не вырывали из рук закуску. Под ногами собравшихся сновали какие-то чумазые дети, нагло выпрашивая деньги. Беженцы старались впрок запастись продуктами питания. Правда, господ на иномарках ненадолго хватило. Носы за­жали – и только их и виде­ли. А кто попроще, понеприхотливее, те, не исключено, что до сих пор празднуют.

«Мегаполис-Экспресс» № 30 от 30 июля 1997 года

 

 

 

Графиня

Scan-009

Scan-010

 Впервые напечатано в еженедельнике «Iностранец» №3(77) от 1 февраля 1995 года

Как-то в Париже я от нечего делать смотрел телевизор. Шел незамысловатый репортаж из Италии. Что-то о социальных противоречиях по наработанной схеме – сначала, как во­дится, бездомные и опустившиеся, «дно». Затем – «геге­мон», работяги, ремесленники, мелкие предприниматели, дальше – «буржуи», миллионеры с их умопомрачительными капризами. Под занавес репортер предложил ввести телез­рителей в те круги, приблизиться к которым, как он выра­зился, не помогут никакие деньги. Имелась в виду аристок­ратия – к ней в Италии отношение трепетное и почтитель­ное. И сразу же на экране замелькали кадры с Еленой.

Сальвадор Дали, впервые увидев графиню Щапову де Карли на одном из великосветских раутов, в изумлении воскликнул:

– Какой уникальный скелет!

Быть может, именно ценившиеся на вес золота среди московских нуворишей шестидесятых годов «габариты» (при росте 174 она весила всего 42) и стали отправной точкой в ее поистине звездной участи.

Ее имидж, а попутно и образ жизни, сложился рано (ей, пожалуй, не стукнуло и шестнадцати) – зато однаж­ды и навсегда. С тех пор ни разу не изменила она выпав­шему ей предназначению – служить эталоном, а зачастую и законодателем вкусов, взглядов и настроений пестрого интернационального общества, имя которому – светский интеллектуальный истэблишмент. Ангел-хранитель ни ра­зу не подвел ее. Колесо фортуны не сбавляло оборотов. Линия судьбы неизменно пролегала в завидном далеке от превратностей и дурных глаз. Она провоцировала на лю­бовь – и никому не принадлежала. Стимулировала на творчество – и не слишком афишировала собственный литературный дар. Сводила с ума – и ускользала от взаимности. Она способна возвысить и облагородить едва ли не всех, кто ее окружает. Внешностью (Елена потеряла счет победам на конкурсах фотомоделей), способностью выглядеть на миллион (даже в доперестроечной России она умудрялась добывать «шмотки» от ведущих европей­ских кутюрье), раскованно-утонченными манерами (не­винное дитя неуловимо оборачивается бывалой соблазнительницей – и наоборот), пленительным и горделивым умом (до сих пор ее никто не превзошел в искусстве зас­тольных пикировок – во всяком случае среди московских тусовщиков). В какой бы из столиц она ни появлялась, журналисты пытаются разгадать секрет ее неувядаемой популярности, не устают задавать один и тот же, в сущ­ности, вопрос:

–  Как вам удается жить не касаясь земли?

Если верить астрологам, то львиную долю ответа взял на себя ее гороскоп, пикантно дополнивший бесстрашие, азарт, безоглядную страсть к риску и удачливость Тигра обостренной интуицией и реализмом Рака (она родилась 22 июня). Еще – гены (дед – фабрикант, владелец того самого производства, что после национализации обозвали «Красным треугольником»). Конечно же, место рождения – центр Москвы, именитый дом на Фрунзенской – тот, где агентство Аэрофлота. Плюс – девочка из приличной семьи (отец – академик, ни в чем не отказывающий рано повзрослевшей дочери). И ко всему прочему – школьные пробы пера, дерзкие попытки писать «не такие как все» стихи («летательный аппарат молчал он чувствовал себя мужем галантно предложив сесть в середину своего тела и навсегда оторваться от этой земли полетел она хохотала и целовала его везде с истеричной нежностью пухлых губ»), что служило причиной перманентных скандалов с учите­лями, зато распахнуло двери в таинственную, но мало в те годы кому доступную либерально-андеграундную эли­ту. Ее первые шаги всерьез опекали те, кто сегодня стали лауреатами бесчисленных литературных и прочих премий. За притягательно-вожделенного Козлика (Леночку Коз­лову) боролись многие из достойнейших, но она пред­почла самого пробивного и преуспевающего Виктора Щапова – полуфарцовщика, полуграфика, специализиро­вавшегося на агитационно-пропагандистских плакатах первостепенного идеологического значения. Он поселил ее на Малой Грузинской, 28, в апартаментах между Ма­рианной Вертинской и Владимиром Высоцким, и пока она спала, обставлял квартиру свежими цветами. Просы­паясь, она безмятежно улыбалась и интересовалась:

– Я на кладбище или в джунглях?

Их будоражившему Москву союзу, казалось, суждено длиться вечно. Ничто не предвещало конфликта. Все же­лания Леночки Щаповой удовлетворялись в момент их возникновения, а любые проказы и шалости прощались ей заранее и автоматически. Так бы и продолжалось, если бы…

Если бы не нагрянул в столицу смекалистый провин­циал Эдуард Савенко. Отрастив кудри до плеч (этакий симбиоз Есенина и Махно) и прикинувшись непризнан­ным поэтом, которому не дают развернуться во всю ширь ортодоксы из глубинки, он начал методично обивать пороги маститых и даровитых. Его «система» была основана на вечно нереализованном комплексе покровительства, так свойственном «властителям дум». Шитье брюк мес­тным стилягам избавляло его от забот о хлебе насущном. Вскоре его стали часто встречать в ЦДЛ за обедом или ужином очередного влиятельного лица. Завязывались нешуточные связи. Его претенциозный псевдоним (Лимонов), скрывавший его неказистую фамилию, все чаще звучал из уст завсегдатаев артистических салонов и твор­ческих клубов.

Однако для полного джентльменского набора каждо­му желающему выглядеть респектабельно необходима «девушка для представительства» – и желательно не простая длинноногая «герла» из первых попавшихся, а золотая женщина-легенда, за плечами которой – шлейф интриг, сплетен и роковых страстей. И хотя Эдичка был нищ и без прописки, но недаром же из Харькова.

Дождаться подходящего момента и подобрать ключи к общительной и доверчивой Леночке Щаповой удалось без особых хлопот – нравы в богеме, как известно, демокра­тичны. Но вот закрепить успех, эксклюзивно застолбить за собой первую красавицу Москвы, сделать ее своей влюбленно-обожающей тенью, поклонницей таланта, вырвать из комфортного и обеспеченного быта, убедив скитаться по чердакам и подвалам, довольствуясь дохода­ми от мелкого портняжного бизнеса, представлялось проблематичным. Впрочем, Эдичка отлично знал и про папу-академика, и про квартиру на Фрунзенской.

Все же следует отдать Лимонову должное – его про­бивная сила оказалась на высоте. После третьего или чет­вертого кровавого в буквальном смысле слова (Эдичка резал вены и обрызгивал кровью площадку перед ее дверью) штурма сердце Елены дрогнуло – и она собрала чемоданы, перешагнув порог, отделявший презренный мещанский уют от романтической неустроенности рай­ского шалаша.

Москва гудела. Наконец-то разразился Скандал, и по­явилась Тема Для Разговоров. «Сладкая парочка», Эдичка и Леночка, убила разом двух зайцев. Он доказал всем, что присутствует среди избранных на законном основании. Она лишний раз подтвердила свою экстравагантно-неп­редсказуемую репутацию. И – пошло-поехало. Приемы, интервью, публикации в западной прессе («королева московских гостиных изменяет респектабельному мужу с по­этом-нонконформистом»), настежь распахнутые двери посольств, приглашения за рубеж, которыми они не за­медлили воспользоваться. Лимонов соглашался не мень­ше чем на всемирную известность.

Нью-Йорк мгновенно расставил все по местам, опре­делив каждому отведенное ему место. Общество наживы и чистогана благосклонно приняло и оценило «уникаль­ный скелет», но категорически отвергло амбиции нахра­пистого харьковчанина, почему-то считая их абсолютно необоснованными. В конце концов один из них, покинутый и безработный, сублимировал тоску в ставшую клас­сической исповедь «Это я, Эдичка», а другая, воздушная, эфемерная и все такая же решительная и бесшабашная в принятии судьбоносных решений, поселилась в амери­канском представительстве итальянского бизнесмена и аристократа – графа Жана Франко де Карли. В Москве поступок Елены отозвался ставшей крылатой фразой, произносимой с ехидным потиранием рук:

– Козлик-то убежал.

В сущности, случилось то, чего все ждали. Помню фотографии, доходившие «оттуда» в семидесятые – нача­ле восьмидесятых. Все «наши» вместе, за одним столом – в Париже, Нью-Йорке, Иерусалиме. Поддатые, улыбающи­еся, полные надежд на спасительную силу искусства (в те годы «отваливала» преимущественно творческая интеллигенция). Общие невзгоды и трудности адаптации вынуждали держаться друг за друга. Сыграла роль и инерция беззаботного московского общения, принадлежности к клану, и необходимость сплотиться для противостояния старым, еще «тем» эмигрантам, встретившим незаплани­рованных конкурентов более чем настороженно.

Вскоре вести «из-за бугра» стали приходить реже. Их тональность постепенно менялась. То и дело доносились слухи, что такие-то насмерть разругались и расплевались, что среди вчерашних собутыльников начались склоки, разборки, а все Козлики разбегаются кто куда. И хотя за минувшие 15-20 лет многие худо-бедно успели превра­титься в почти что «стопроцентных иностранцев», от прежних симпатий и идеалов не осталось и следа. Сегод­ня каждый из них существует сам по себе, найдя, что ис­кал, получив, что хотел. Если общаются, то с пользой – с теми, от кого хоть что-то да зависит, то есть с французами, аме­риканцами. Наезжая в Москву поодиночке, гордятся лич­ными успехами и уверяют, что старые знакомые все куда-то подевались и о них давно ничего не слышно. Эмиг­рантская пресса, некогда объединявшая, тоже как-то не­заметно переместилась в Россию и, растворившись в океане похожих друг на друга изданий, утратила былое зна­чение. Да и мы изменились, устали, постарели. Воспоми­нания о друзьях нашей боевой юности уже не волнуют нас так, как прежде.

Сорокалетний граф де Карли обладал живым темпе­раментом, благородным, отзывчивым сердцем и завид­ным чувством юмора. В общественном мнении он счи­тался слегка не от мира сего. Газеты отозвались на его кончину (в 1992 году) некрологом, где подчеркивалось, что графу «стоило немалых усилий приспосабливаться к прагматичным критериям XX века». До знакомства с Еле­ной единственной его привязанностью был роскошный сеттер с русским именем Василий и родословной не короче, чем у его владельца. Пес и хозяин практически не расставались.

–  Оh, my God! – укоризненно вскрикивали холеные дамы, когда Васитий у них на глазах справлял нужду пряItмо на вылизанные тротуары богатых кварталов.

– It’s not your God – it’s my dog! – парировал невоз­мутимый граф.

Жана Франко де Карли многие вспоминают добрым словом. Кое-кто обязан его щедрости и покровительству по гроб жизни.

Основатель вивризма Толстый по прибытии в Европу вздумал осчастливить очередным «визуансом» Вечный Город. Темпераментные римляне живо, но по-разному реагировали, когда среди бела дня из-за скульптур фонта­на Треви неожиданно выбежал совершенно обнаженный и что-то истошно вопящий здоровенный детина, удиви­тельно схожий по габаритам с центральной фигурой ком­позиции – Нептуном-Океаном. Когда оправившиеся от изумления зрители наконец-то расслышали, к чему так настойчиво и страстно призывает их новоявленный Мес­сия, карабинеры уже надевали на него наручники. Тол­стый с честью довел представление до конца, успев прок­ричать на семи европейских языках фразу:

– Итальянцы! Берегите папу! – после чего с гордо поднятой головой в сопровождении почетного эскорта под завывание полицейских сирен отбыл в городскую тюрьму.

Дело, однако, вопреки упованию Толстого на то, что искусство неподсудно, принимало печальный оборот. За­кон оказался одинаково суровым и для хулигана, и для ху­дожника, которому «шили» и оскорбление общественной нравственности, и порчу памятника культуры, и хулу на святую церковь.. В общей сложности тянуло на пару-тройку лет.

Супруга Толстого, Людмила, подняв на ноги всех знакомых, в последней надежде позвонила Лене Щапо­вой в Нью-Йорк, чтобы та попросила графа хоть чем-то помочь. Безотказный де Карли в тот же час вылетел в Рим, где до суда и при подписке о невыезде взял Толсто­го на поруки, поселив на одной из своих вилл.

Ровно на седьмой день после сцены у фонтана папа получил три пулевых ранения от затерявшегося в ликую­щей толпе террориста.

Через три дня после покушения граф позвонил в гос­питаль и попросил папу об аудиенции. Благодаря месту в аристократической иерархии, которое занимала фамилия де Карли, ждать пришлось недолго. Выслушав рассказ о божественном предупреждении, папа распорядился ра­зобраться, и спустя месяц римская курия на специальном заседании вынесла решение обратиться в прокуратуру с ходатайством о снисхождении к несчастному, который в своем поступке, быть может, руководствовался внушени­ем свыше. Само собой, все обвинения с Толстого сняли.

Дважды в последнюю минуту перед регистрацией бра­ка сбегала Елена из мэрии. На третий раз без памяти влюбленный граф предложил выстраданный, мучительно противоречащий его принципам компромисс – офици­альный контракт, где одним из пунктов стояло условие немедленного развода по первому требованию супруги (секрет в том, что по неписаным законам своего круга граф, к тому же ревностный католик, не имел права на расторжение брачных уз, да и сама юридическая процедура развода, как мы знаем, в Италии может растянуться на годы). В качестве одного из свидетелей подпись постави­ла сама княгиня Марина Волконская.

После свадьбы, на которой лакеи подходили к приг­лашенным со специальной чашей, куда те, чтобы не об­ременять себя лишней тяжестью, складывали бриллиан­товые украшения, дела вынудили графа вылететь на ро­дину, а графиня, вступив во владение солидным состоя­нием, включающим несколько живописно расположен­ных имений, решила немного отдохнуть и развеяться на Карибских островах. Благо незадолго до бракосочетания она случайно встретила свою давнюю московскую пас­сию – известного кумира шестидесятых Льва Збарского, прославившегося тем, что он в свое время придумал ма­кет «Литературной газеты», на которую молилось целое поколение отечественных либералов, и все, кто так или иначе оказывались причастными к редакционной кухне популярного органа, вызывали благоговение широких слоев интеллигенции.

Чтобы не скучать, Елена прихватила Лёву с собой, о чем всерьез пожалела. Тот закатывал истерики похлеще эдичкиных да еще имел дурацкую привычку во избежание ее контактов с мужчинами запирать графиню в номере.

Когда вернулись в Нью-Йорк, от левиного деспотиз­ма и вовсе житья не стало. Проще говоря, он ее смертельно «достал», преследуя повсюду и постоянно. Оставался побег – и желательно как можно дальше. В один прекрасный день она взяла на руки любимого персидского кота и сказала Збарскому, что отправляется на съемки (Елена и в Нью-Йорке не прерывала прежнего занятия – позировала для рекламы).

– А кот зачем? – насторожился заподозривший неладное Лёва, но Елена успокоила его, что пушистое животное предусмотрено режиссерским замыслом. И – рванула в аэропорт, где села в первый же самолет на Рим.

Ошеломленный нежданным сюрпризом в виде нагрянувшей налегке супруги, растроганный граф отправился с ней в кругосветное путешествие. Пирамиды, пагоды, юрты, сафари, коррида, ритуальные танцы дикарей, кенгуру, баобабы, анаконды, безмолвие Гималаев и гомон птичьих базаров смешались в стремительном калейдоскопе звуков, красок, зрелищ. Пресыщенную впечатлениями Елену потянуло в «родной» Нью-Йорк, где ее ждали менее экзотические, а потому более привычные развлечения, друзья, романтические приключения и прежняя, еще «дографская» квартира, хранившая кое-что, связывающее ее с безвозвратно утерянным прошлым. Граф же по необходимости вернулся в Рим.

Увы, за время ее отсутствия жилище подчистую об­чистили. Кто-то от души похозяйничал. Дверь взлома­на. Вынесли буквально все. Особенно стало жалко ба­бушкину Библию с дарственной надписью Патриарха всея Руси. Поплакав среди пустых стен, Елена с горя напилась и… бросилась разыскивать Эдичку. Быть может, встреча с ним как-то поможет смягчить горечь утраты, напомнит о былых загулах, об оставшихся позади чуда­чествах.

Вкусивший первый литературный успех Эдуард Лимо­нов обосновался что надо, катался как сыр в масле. Под­вернулся добрый дядя из «богатеньких Буратино», который бывал в Нью-Йорке наездами, но владел в нем кое-какой недвижимостью. Кто-то его убедил, что он просто обязан поддержать бездомного гения, недавно сбежавше­го от коммунистов, и тот под солидное поручительство нанял Эдичку кем-то вроде сторожа, предоставив в его распоряжение трехэтажный шикарно обставленный особ­няк, позволивший ему с головой отдаться сочинитель­ству.

Они как будто и не расставались, хотя пылкости и нежности изрядно поубавилось. Сказывалась разница в положении – кто она, а кто он. Распорядок установился почти московский. Просыпались к обеду. Время до ужина пролетало стремительно. Где-то бывали, кого-то прини­мали «у себя». К ночи их дороги расходились – дистан­цию предусмотрительно установила графиня, способная хранить верность только идее личной свободы. Она растворялась среди огней большого и неумолкающего горо­да. Он – возвращался в глухую пустоту комнат и усажи­вался за литературные опыты.

Между тем графский титул и связанные с ним услов­ности требовали хотя бы периодического присутствия ее рядом с мужем (постепенно Елена вошла во вкус своего положения и уже не могла представить себя в ином ка­честве). И она бросила Эдичку. Теперь уже навсегда – слишком полярно разошлись их интересы. Она незаметно втянулась в необременительную круговерть римских ка­никул, а он перебрался в Париж, куда его пригласил дол­гожданный издатель. Она опубликовала скандально-эпатажную книгу «Это я, Елена» с эротическими фотографи­ями, после чего ее пригласили вести еженедельную ко­лонку «Рассказы о римской аристократии» в популярной газете «Веселый римлянин», чем она с блеском занимается и по сей день, заслужив репутацию «сердитого и язвительного журналиста». Он, заботясь о своем эпистоляр­ном наследии, стал забрасывать ее длинными, обстоя­тельными посланиями. Она отвечала редко, но подробно, и однажды, стараясь побольнее ущипнуть, как бы невзна­чай проболталась о совершенно секретном романе с од­ной из высокопоставленных особ.

Будь предмет ее очередного мимолетного увлечения не столь именит, Эдичка бы поморщился, но пилюлю проглотил – как бы горька она ни была. Но на сей раз он не на шутку разозлился. Впервые за всю историю их шумных отношений его соперником оказался недосяга­емый обитатель международного политического Олим­па. И Эдичка, постоянно терзаемый мыслью о том, что на свете существуют люди, занимающие более вы­сокие этажи, обуреваемый завистью и ненавистью к сильным мира сего (не отсюда ли его нынешний «национал-большевизм»), решил отомстить за оскорбленное самолюбие.

В ту же ночь он по водосточной трубе забрался в ок­но ее парижской квартиры на Елисейских Полях, пере­бил мебель, зеркала и спустил в унитаз бриллиантовое колье. На следующее утро он сделал предложение девуш­ке-эмигрантке, которая мыла посуду в ресторане и мечта­ла познакомиться с какой-нибудь творческой личностью.

От страха что опять тебя не встречу

Я начинаю говорить он умер

и колдовство в тринадцать песен

бледный слон

убитая улыбка ящика стола

там клятвы спят

там спят твои слова

еще какой-то маленький как птенчик

мой подвенечный венчик

и две церковные свечи

ты скажешь виновата и молчи

я с женщиной простой намерен жить

что ж до тебя то можем мы дружить

я тихо плачу в платье затаясь

я умираю тихо не боясь

я начинаю говорить он умер

и колдовство в тринадцать

белый слон мне паспорт выдает

в прощальный сон

кивает головой и мы летим туда

где только ты и я

где только ты и я

О том, что Елена в Москве, я узнал из объявления в ЦДЛ о ее пресс-конференции. Вечером раздался звонок. Она сказала, что собирается завтра на Птичий рынок – давно мечтает привезти из России котенка. Я предложил там и встретиться.

Мы не виделись лет двадцать, а то и больше. Она сов­сем не изменилась. Тот же «уникальный скелет», те же пленительные жесты, та же утонченность интонаций.

Побродив по торговым рядам и основательно промерзнув, ре­шили, что пора согреться. Забегаловок поблизости не оказалось, зато неподалеку находилась мастерская знако­мой художницы. К ней и постучались. К счастью, заста­ли. Я сбегал за коньяком, и мы отвели душу в воспоминаниях.

Так как же все-таки тебе удается жить, не касаясь земли?

Она лукаво и многозначительно рассмеялась. Серо-голубой комочек облизывал ее тонкие пальцы.

– Лучше напиши, что графиня продала в Москве шу­бу и купила кошку.

Ты участвуешь в экологическом движении?

 –  Нет, просто племянница выпросила, я ей и прода­ла. Считай, что подарила.

Тогда позвольте, графиня, такой банально-официаль­ный вопрос, для прессы. Каково твое… общественное лицо, что ли?

Я – аристократка. В Италии это профессия. Как в Англии королева. Примерно те же обязанности. В основ­ном представительские. Еще журналист, писатель. Прие­хала, чтобы подписать договор с московским издатель­ством на русскоязычный вариант романа «Ничего кроме хорошего». Скоро выйдет – прочтешь.

–  Слышали, что твой муж умер, и ты – единственная наследница.

– Почему единственная? У нас дочка, Анастасия, ей пять лет. Ее крестил сам папа, в соборе Святого Петра. Съехалась вся римская знать. Крестным отцом был принц Колонна – старейшина итальянской аристократии. Мы с мужем пришли на крестины с нашим сеттером Василием. В церковь с животными не пускают, но папа мах­нул рукой и разрешил. И мы впервые в истории Ватикана ходили вокруг алтаря с собакой.

–  Как тебе у нас?

 –  Я еще на улицу не выходила. Сегодня – впервые. Гостиница, казино, журналисты (я ведь вечный ньюсмей­кер, постоянный персонаж светской хроники), снова ка­зино. В основном – играла. В «Рояле» на Беговой, в «Савое», «Метелице» – правда, там то и дело фишки со стола воровали. Наверное, чтобы не забывала, что я в России.

Scan-006

Фотографии Анатолия Мелихова. Вверху – на Птичьем рынке с только что купленным котенком. Внизу – мы с Еленой читаем только что вышедший материал.