I have a dream. Мне привиделось, что время-как-ситуация резко изменилось и отныне необходимо многое скорректировать и в чем-то что-то поменять. Если обратиться к жизни художественной, то есть пребывании каждого из нас в ауре большого искусства, то явно напрашивается аналогия с переломными моментами прошлых эпох. В революционные годы лучшие представители нашего сообщества искали спасения в создании объединений людей искусства – типа не сдавшихся и еще продолжающих сопротивляться интеллигентов. Поэтому не пора ли обратиться к их опыту?

Что я имею в виду. Чисто конкретно. Я много раз пытался создать новое направление в искусстве. Как минимум претендующее на эпохальность. Не такое, конечно, обобщающее, как импрессионизм, символизм, футуризм, экспрессионизм, сюрреализм или обэриутство, но хотя бы уровня лучизма, фовизма или кубизма-конструктивизма.

Вот пока не получается. Видимо, по причине загипнотизированности прошлым наследием или из-за отсутствия стимулов. Ну нет со стороны народа никакого интереса к искусству вообще и особенно к его развитию в частности. Поэтому современный художник и вынужден вариться в собственном соку – без малейшей поддержки со стороны широких народных масс.

Вот что в такой ситуации прикажете делать? Куда крестьянину податься? С одной стороны, выход видится только в объединении и в коллективном, совместном натиске на ситуацию и в противостоянии тому, что происходит. Причем происходит не столько по причине чьего-то злого умысла, сколько в результате деградации умов – смерти мозга, как недавно заметил один видный политический деятель.

Я думаю, нет смысла перечислять весь негатив, в котором мы оказались. Всем и без того все понятно. Полезнее будет сосредоточиться на поиске путей выхода из тупика.

Я все больше прихожу к мысли, что пора поставить вопрос о новом направлении или точнее – идеологии в искусстве, которые могли бы объединить максимальное число единомышленников и тем самым создать плацдарм для очередного великого прорыва.

Я мучительно перебираю все недавние – родившиеся на моих глазах – концепции и подходы. Например, метафизический реализм, рецептуализм, некрореализм или придуманный Лёнечкой Губановым изумизм – совершенно волшебное и сказочное направление. Да Бог знает сколько я всего перевидал. И вот я вспоминаю – и нахожусь в затруднении. Поэтому обращаюсь к вам за советом. Как вы решите – так и будет. Ответьте мне на вопрос – какое направление в смысле концепции способно стать продуктивным и действенным в наше непростое время. И вообще может ли что-то еще кроме присоединения еще многих и многих Крымов взволновать и взбудоражить коллективный разум нации? Но Крымов, по-моему, уже фактически не осталось.

Придумайте – и вам гарантировано место в истории.

Пока я склоняюсь к направлению, которое я считаю наиболее адекватным современному социуму. Речь идет о выстраданном моим другом и единомышленником Толстым (Володей Котляровым) вивризме. Не подумайте, что я его как-то навязываю и лоббирую. Нет. Просто я считаю его эталоном в смысле идеологического оформления и соответствия сегодняшней эпохе. Поэтому привожу как пример, как лекало того, что от нас требуется сделать.

Есть много написанных Толстым манифестов вивризма. Найдите их в поисковиках. Но много лет спустя я дал свое толкование. Вот оно – набранное из разных текстов, которые есть или будут на моем сайте.

Идейной и духовной основой механизма, который наполнял вены Толстого свежей кровью, стала новая разновидность православия для артистов  вивризм. Толстый придумывал его долго и скрупулезно, тщательно взвешивая на алхимических весах все компоненты. В результате получилось как раз то, что в отличие от всего существовавшего на тот момент провоцировало на экстаз, агрессию, штурм, прорыв, презрение к опасности и благополучию, самосожжение. В тайный орден вивристов шли все, кто мечтали летать, и детище Толстого дарило им крылья.

Если начать рассказывать творческую биографию Толстого (Владимира Котлярова) подробно, перечисляя все им сде­ланное, то рискуешь никогда не закон­чить. Бывали времена, когда Толстый по несколько раз в день шокировал народ своими вивристическими визуансами, каждый скрупулезно фиксируя и доку­ментируя в виде манифестов и фотогра­фий и помещая в анналы современного трансавангарда – как любил называть то, что он делал, сам автор. Толстый старался жить по принципу мгновение – документ – поступок, причем все три компонента были обязательны. Каждое мгновение жизни современного художника обязано быть документально запротоколирова­но. Иначе ни о каком «культурном пла­сте» и речи быть не может.

С самого начала своего знакомства с современным искусством Толстый по­ставил цель очистить его от циников, прагматиков и коммерсантов. Недаром родители считали его неисправимым романтиком. Главным оружием он вы­брал вивризм (от французского vivre  жить), который родил и выстрадал це­ной всей своей скандальной жизни.

Вивризм подразумевает, что жизнь и искусство – абсолютно одно и то же. Между обоими понятиями не существу­ет границы, поэтому творческая и жи­тейская биография художника должны слиться в единое целое, превратив­шись в бесконечный акт артистиче­ского самосожжения. Автор должен каждую минуту быть готовым ответить за базар – за то, что воплощает в сво­их поступках. Веришь в Христа – будь добр добровольно взойти на Голгофу, распять самого себя и продержаться на кресте трое суток, чтобы на собствен­ной шкуре понять, какие муки претер­пел твой Спаситель. Именно так Тол­стый и сделал, своим подвигом получив право обличать и поучать «коллег».

В основе его мироощущения лежало несколько незыблемых принципов. 1. Борьба за торжество вселенской справедливости на всех уровнях – от метафизического до бытового. 2. Достижение абсолютной гармонии личности и окружающего космоса – от освоения тонкостей кулинарии и парфюмерии до знания нюансов богослужебных и алхимических ритуалов. 3. Персональная ответственность художника за свои творения (Христа Толстый считал идеалом вивриста, принявшего мученическую смерть за свои убеждения в форме ярчайшего по зрелищности перформанса и тем самым способствовавшего всемирному торжеству своего учения). 4. Творчество как перманентная проповедь божественных идеалов (Толстый считал художника центральным существом мироздания, посланным в наш мир ради постоянного, не прерывающегося ни на секунду акта творения – причем целиком и полностью направленного на реализацию перечисленных аксиом-постулатов). 5. Форма передачи информации должна максимально соответствовать критериям и требованиям современной жизни – отсюда и легендарные вивристические визуансы нашего друга и учителя.

Думаю, вы не зря потратили время на чтение и осмысление того, как нужно сочинять манифесты – то есть идейную основу того, что вы делаете как художники.

Но сегодня я обращаюсь к вам с призывом-просьбой ответить на простой вопрос. Будем ли мы создавать творческую ассоциацию и соответствующую группу в фейсбуке и вообще в соцсетях или даже сайт-портал? Или шло бы оно все на хуй, будь что будет и каждый выживает в одиночку?

Напоминаю еще раз, что мы живем именно в переломное время, когда нужно принимать какие-то решения. Понятно, что в России все времена переломные, но сегодняшнее переломленнее и судьбоноснее всех прошлых, поскольку совершается цивилизационный геополитический слом, в результате которого Россия с большой вероятностью может прекратить свое существование. Типа Господь, «разочаровавшись» (пишу слово в кавычках по причине его условности), свернет наконец Свой «русский проект».

А теперь после своего эмоционального и пространного обращения жду ответа как соловей лета.

Всем пока-пока и чмоки-чмоки.

Мне бы хотелось напомнить еще об одной категории моих знакомых. Их называли  рабочей аристократией. К началу шестидесятых они составляли довольно многочисленное сообщество. По работе я много общался с линотипистами. Большинство из них были мыслящими, начитанными людьми, увлеченными поэзией, литературой и новым искусством. Все много читали, заочно учились и были уверены, что сделают неплохую карьеру. Социальные лифты тогда работали исправно. К тому же государство всячески поощряло стремление представителей рабочего класса к знаниям и создавало им самые благоприятные условия для расширения кругозора.

Линотипистам было проще всего. Они целыми днями набирали огромное количество всякой идеологической ерунды, которая вызывала у них желание спорить и заставляла думать. Но через их руки проходили и умные тексты, которые они обсуждали в курилках. Главное, что они имели дело с печатным словом и понимали его ценность и возможности. Я восхищался такой продвинутой молодежью – ведь они росли не в таком элитарном окружении, как я, но тем не менее нисколько не уступали мне в умении мыслить и аргументировать. Поскольку они не владели тем объемом информации, который обрушился на мою голову, я старался водить своих новых друзей из типографии «Правды» на разные закрытые мероприятия и на Маяковку. Я чувствовал, что они были того достойны. Некоторые из них были стилягами. После работы переодевались во все модное и ходили по вечерам в Парк Горького в шестигранник, где танцевали под джаз.

А закрытых мероприятий хватало. Как-то Борьку Козлова его поклонники пригласили участвовать в  закрытом вечере в Доме культуры МЭИ, посвященном Ивану Леонидову. Боря попросил нас с Талочкиным ему помочь повесить на стену его иконостас «Пасха-Троица», приводивший всех, кто его видел, в шок. Вечер получился на пять с плюсом. Я привел несколько своих типографских друзей-линотипистов, за что они были мне безмерно благодарны. Разные люди из моего нового окружения выступали с короткими сообщениями – одно интереснее другого и показывали слайды. Например, один из докладов был посвящен роли колоколен в формировании облика Москвы. Мол, все улицы столицы всегда были ориентированы на вертикаль. Сейчас такие истины кажутся прописными, но в то время они совершали переворот в мозгах. Кто-то рассказывал о рабочей поэзии Герасимова и с пафосом читал стихи, которые довели аудиторию до оргазма. Я не в разнеженной природе среди расцветшей красоты – под дымным небом на заводе ковал железные цветы. Их не ласкало солнце юга и не баюкал лунный свет – вагранок огненная вьюга звенящий обожгла букет. Где гул моторов груб и грозен, где свист сирен, металла звон, я перезвоном медных сосен был очарован и влюблен. Не в беспечальном хороводе – в мозолях мощная ладонь – неугасимый на заводе горел под блузою огонь. Вздувал я горн рабочим гневом коммунистической мечты и, опьянен его напевом, ковал железные цветы.

Я тут же переписал стихи, выучил и сразу прочитал на Маяковке. Благодарность аудитории – особенно рабочей – не знала предела. Все просили переписать, спрашивали, что за поэт. Я рассказал то, что запомнил из лекции. Тогда все выразили готовность пойти в библиотеку и поискать. Такая в то время была творческая атмосфера. Все горели желанием узнать что-то новое.

Кстати, на том вечере я познакомился с Алексеем Борисовичем Певзнером – родным братом Наума Габо и Антона Певзнера. С ним нас связали долгие годы дружбы. Потрясающе интересный был собеседник.

Между тем над Маяковкой сгущались тучи. Арестовывали самых упертых обличителей советской власти. Первое уголовное дело за антисоветскую пропаганду завели на Володю Осипова, Эдика Кузнецова и Илюшу Бокштейна. Понятно, что Маяковка, как и вся андеграундная московская богема, состояла из нескольких группировок. Конечно, все были фрондерами и вольнодумцами. Но подавляющее большинство все-таки знало черту, за которую нельзя было заходить во избежание неприятностей с законом и органами. К тому же многие совершенно искренно считали, что глупо  рубить сук, на котором сидишь, и ломать и крушить систему, которая предоставляет столько возможностей для учебы и профессионального роста. К тому же я обожал отца, который поддерживал меня в моих духовных и прочих исканиях, и понимал, что своей неосторожностью я могу легко разрушить его карьеру. Поэтому я, конечно, симпатизировал фанатам и пропагандистам антисоветчины, но старался не вникать в их Бог весть как далеко идущие планы по переустройству общества. Меня всячески поддерживало мое окружение. Мои старшие наставники считали, что все социальное (социальщина, как они выражались) – преходяще и тленно. И в первую очередь искусство. Произведения, рожденные в результате социального заказа, долго не живут. Они теряют смысл, как только жизнь становится другой. Художник должен ориентироваться не на политику, а на вечные философские и метафизические категории. А когда я попал на Южинский, то вообще нашел полных единомышленников в том смысле, что в кругу Мамлеева, Лорика и Головина рассматривали людей не с точки зрения, какие идеи те исповедуют, а насколько они интересны в смысле безумия и нездешности. Мол, хотят сесть в тюрьму – значит, им так надо. Такова их потусторонняя природа. Хоть они и наши товарищи, но нам с ними не по пути. Пусть пьют свою чашу до дна без нас. Их мучительно влечет в низшие миры, в темные сферы – туда, где скорбь и страдания. А наше дело – кайфовать во благости и устремляться к высшим, ангельским  сферам и царским чертогам.

На Маяковке меня сразу поразила необыкновенная доверчивость поколения шестидесятых. Никто и не думал соблюдать хотя бы элементарную видимость конспирации. С Илюшей Бокштейном все было понятно. Он как стопроцентный юродивый находился далеко за гранью реальности, считал себя мессией и был готов обличать и проповедовать перед первым встречным, включая дружинников, которые его каждый раз винтили. Но было много таких как Володя Осипов или Юра Галансков. Абсолютно вменяемых, умных, мыслящих ребят, которые воспламенились идеей справедливости (в разных ее воплощениях – вроде анархизма, народничества, толстовства) и начинали делиться своими мыслями с кем попало. Никто не скрывал своих взглядов. Все планы обсуждались совершенно открыто и публично. Не удивительно, что их участь была предрешена. Я думаю, что за период оттепели появилось целое поколение романтиков и идеалистов, которое уже не знало, что такое 37-й год и все с ним связанное. Они свято верили, что обратной дороги к сталинскому террору нет. Поэтому авось пронесет. В целом они были правы. Страх и репрессии исчезли. Но в частностях заблуждались. КГБ никто не упразднял, и его сотрудники старались доказать, что недаром едят свой хлеб.

Маяковка научила меня понимать тактику властей по отношению к «инакомыслящим». Я убедился, что никто и ни при каких обстоятельствах ни с того ни с сего не придет ночью тебя забирать с бухты-барахты. Чтобы угодить за решетку по политической статье, нужно было сильно захотеть и немало постараться. Шли на зону только те, кто сознательно выбирал такую судьбу. Для начала с каждым неуемным протестантом проводили беседу. Подробно объясняли, какой срок ему светит, если он не умерит свою активность. Особо упертых отправляли на традиционные пятнадцать суток. Если не действовало, и человек продолжал гнуть свою линию, то органы начинали рассматривать его как будущего политзаключенного и уже целенаправленно собирали компромат по соответствующей статье.

В день оглашения приговора по первому с начала оттепели политическому процессу (я на суде не был) в зале собрались все главные действующие лица Маяковки. Лена Строева пришла с букетом мимозы и, когда ребят выводили из зала, бросала в них веточки. Дали всем по полной. По делу проходили несколько человек. Осипов и Кузнецов получили по семь лет. Бокштейн – пять. Буковскому сделали частное определение. У него все срока были впереди. Однако двоих отмазали как дураков, то есть у них были справки, что они шизофреники. А с психов что взять. У Осипова с Кузнецовым таких справок не было. У Бокштейна тоже, кажется, не было. Но на экспертизу его отправлять почему-то не сочли нужным. Хотя там с первого взгляда все было понятно.

25 октября        

Мне бы не хотелось, чтобы мои заметки воспринимались как «мемуары». Я просто пытаюсь передать некоторые обобщения, которые необходимо учесть при обращении к событиям минувших лет – в частности, к периоду оттепели 60-х. Если поддаться соблазну и погрузиться в фактологию, то есть риск утонуть во множестве всяких развлекательных мелочей и упустить главное.

Теперь что касается атмосферы, в которой оказывался каждый, кто попадал на Маяковку начала 60-х и становился ее завсегдатаем. Я впервые в жизни и раз и навсегда увидел, как действует на русских людей ощущение свободы. Собственно я наблюдал весь цикл послаблений – от зарождения до финала, от раскручивания до неизбежного закручивания гаек, который потом не раз повторялся в течение всей моей жизни. Все начиналось с состояния опьянения от чувства вседозволенности и собственной значимости. Тут надо учесть, что советская продвинутая молодежь была основательно инфицирована комсомольской романтикой созидания. Разоблачение культа личности на фоне успехов в космосе, освоения целины, всенародных строек и программы КПСС, которая гарантировала, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, создавали атмосферу приподнятости и веры в будущее, а главное – в собственные силы и возможности.

Но на Маяковке стала совершаться подмена. Романтика строительства светлого будущего на моих глазах плавно переходила в романтику революции. Началось с того, что каждый раз, а то и по несколько раз за вечер кто-то обязательно просил прочитать «Синих гусар». Были люди, которые читали их гениально – артистично, проникновенно, пробирая до костей и попадая прямо в душу. Забытое стихотворение Асеева вдруг оказалось идеально созвучным окружающей атмосфере. Народ был готов слушать его бесконечно. Требовали читать еще и еще. Лично я, слушая его бесчисленное количество раз, все запомнил и часто читал в разных компаниях. И повсюду публика неизменно приходила в экстаз и была готова на все. Наверное, стоит его привести целиком – слишком большую роль оно сыграло в идейном становлении поколения первых диссидентов.

Раненым медведем мороз дерет. Санки по Фонтанке летят вперед. Полоз остер – полосатит снег. Чьи это там голоса и смех? «Руку на сердце свое положа, я тебе скажу: «Ты не тронь палаша. Силе такой становясь поперек, ты б хоть других – не себя – поберег». Белыми копытами лед колотя, тени по Литейному дальше летят. «Я тебе отвечу, друг дорогой, гибель не страшная в петле тугой. Позорней и гибельней в рабстве таком голову выбелив, стать стариком. Пора нам состукнуть клинок о клинок. В свободу сердце мое влюблено. Розовые губы, витой чубук. Синие гусары – пытай судьбу. Вот они, не сгинув, не умирав, снова собираются в номерах. Скинуты ментики, ночь глубока. Ну-ка, вспеньте-ка полный бокал. Нальем и осушим, и станем трезвей. За Южное братство! За юных друзей! Глухие гитары, высокая речь. Кого им бояться и что им беречь? В них страсть закипает, как в пене стакан. Впервые читаются строфы «Цыган». Тени по Литейному летят назад. Брови из-под кивера дворцам грозят. Кончена беседа – гони коней. Утро вечера мудреней. Что ж это, что ж это, что ж это за песнь? Голову на руки белые свесь. Тихие гитары, стыньте, дрожа. Синие гусары под снегом лежат. После чего глаза впечатлительных и доведенных до экстаза граждан увлажнялись от слез, а сердца наполнялись решимостью.

Именно «Синие гусары» послужили камертоном. Творчески настроенные люди почувствовали, откуда дует ветер и чего от них ждет продвинутая общественность. Тема декабристов прочно вошла в репертуар Маяковки. Каждый стремился внести свою лепту. В тот день морозный и студеный казалось – вот свобода близко. Вы поняли, вы – не студенты, а вы – потомки декабристов. Что литься кровь не перестала, что в темноте мороз полощет и что воскреснет мертвый Сталин, коль вы не выйдете на площадь.

Апофеозом стал «Человеческий манифест» Юры Галанскова. Министрам, вождям и газетам – не верьте! Вставайте, лежащие ниц! Видите шарики атомной смерти у мира в могилах глазниц. Вставайте! Вставайте! Вставайте! О, алая кровь бунтарства! Идите и доломайте гнилую тюрьму государства! Идите по трупам пугливых тащить для голодных людей черные бомбы, как сливы, на блюдища площадей.

«Манифест» стал точкой невозврата между романтикой комсомольской и антисоветской. Пафос созидания перешел в энергию разрушения. Помню, как в салонах, где собирались после вечерних чтений, вдруг кто-то начинал истерично орать что-то типа: «Да грохнуть Хруща – раз плюнуть. У меня сколько угодно желающих. Нужно всего-то три человека. Одного устраиваю смотрителем в Храм Василия Блаженного, второго – в ГУМ – хоть сантехником, хоть электриком, третьего – в Исторический музей – кем угодно. Каждый проносит по частям винтовку. Там на месте собирает. И ждет Первого мая или Седьмого ноября, когда все Политбюро собирается на трибуне Мавзолея. И строго в назначенную секунду все трое стреляют из окон. Кто-то же обязательно попадет».

Когда построили в Кремле Дворец съездов, тут же один за другим стали возникать самые фантастические проекты. Например, всерьез обсуждали возможность устроить туда работать своего человека, чтобы он изучил систему вентиляции и во время очередного партийного съезда пустил по ней отравляющий газ.

Как-то раз к Боре Козлову пришли в гости несколько смогистов. Выпили и стали обсуждать, как наконец взять власть в свои руки. И кто-то на полном серьезе предложил план. «Делаем бомбы. Помещаем их внутрь арбузов. Кладем арбузы в авоськи. И всей толпой идем на Красную площадь. Никто нас не задержит. Ведь лето – люди купили арбузы. Обычное дело. И тут мы по команде кидаем авоськи в сторону Кремлевской стены. Взрыв. Стена рушится – и мы устремляемся в пролом и берем власть в свои руки». Повторяю, все обсуждалось на полном серьезе.

На площади Маяковского жизнь шла своим чередом. Публика основательно заряжалась энергией протеста. Еще один подземный переход на перехват любителей свобод, используя привычные слова, построила привычная Москва. Как в этом переходе тесно мне. Я в этом переходе как в тюрьме. Зажата мысль и скован разум мой. И мне уже не вырваться домой. А рядом, каблуками в такт стуча, спешат наверх потомки Ильича. Им невдомек, тупой асфальт меся, что переход построен для меня.

Володя Батшев написал и читал совершенно гениальное стихотворение – «Волков переулок». Я, к сожалению, его не помню. Пару раз просил Володю прислать, но он почему-то не хочет. А между тем оно достойно того, чтобы остаться в истории – слишком часто его цитировала молодежь. В нем шла речь о переулке, вдоль которого за оградой тянулись клетки с животными из зоопарка. И когда люди по ночам проходили по переулку, то в ужасе замирали от дикого воя, лая и пронзительных криков разных зверей, которые, как известно, с наступлением темноты начинают проявлять повышенную активность. В стихотворении рассказывалось о том, что звери однажды ночью взбунтовались, разломали клетки и выбежали на свободу. Конечно, они, сметая все на своем пути, устремились по улице Горького на площадь Маяковского (и звери бегут к памятникам), потом на Пушкинскую, потом на Советскую, потом на Красную. Но тут все заканчивалось двусмысленным намеком на то, что впереди их ждала Лубянская площадь. То ли зверям удалось захватить Лубянку, то ли на Лубянке они нашли свой конец. Если честно, я не помню.

Общее настроение, дух Мяковки, на мой взгляд, идеально отразил Вадик Делоне. Я в метро опускаю пятак – двое в штатском идут по пятам. Я за водкой стою в гастроном – а они сторожат за углом. Ну так что же – пускай будет суд. Пусть года мои в лагере канут. Меньше трех все равно не дадут, ну а больше семи не натянут. Ну так что же – пускай прокурор настоит на своей полной мере, Би-Би-Си призовет отменить приговор, но народ ихней прессе не верит.

Вскоре на Маяковке появились антисоветские листовки. Все развивалось как всегда – то взлет, то посадка. Лорик в таких случаях говорила: «Совдеп без урядника не Россия». Власть к тому времени отрезвела от угара десталинизации. Чекисты убедили Хрущева – на примере Венгерского восстания – чем все может закончиться. Начались первые аресты.

Я немного приболел, поэтому вышел из графика. Постараюсь наверстать.

24 октября