Архив рубрики: Письма в ссылку

Scan

Москва. 10.7.1973

Здравствуй многие годы, Игорек Дудинский!

Ты уж меня прости, что я собака тебе не пишу долго-предолго. Я не потому тебе не пишу, что тебе не пишу, а потому тебе не пишу, что никому не пишу. А никому я не пишу не потому вовсе, чтобы из хамства природного, а из совсем даже не природного, а как есть внешнего. Вот вся прошлая неделя из этого самого хамства внешнего как есть состояла. А всего было: проводы – 1 шт., приемы – 2 шт., похороны – 1 шт., суды – 1 шт. Это только по крупному, не считая разных там мелких пьянок. А четверг был вообще ужасный день, потому как вечером я был на приеме по поводу Independence Day Venezuela, а утром хоронил старого большевика. Там так выступал один его соратник, что в некоторый момент все слушатели не выдержали и прикрылись носовыми платками и букетами от переполнявших их чувств. И даже дочь его (Светка, которую я последний раз трахнул в Дубне во время выставки там Бориса Козлова) очень трогательно захрюкала в букет алых и белых гвоздик. Но сейчас я уже забыл, что сказал этот выдающийся деятель. Вероятно, нечто выдающееся. И вообще не в этом дело. А вот на прошлой неделе Helle уехала к себе. Совсем. Обратно. В Данию. А 10-го июля Губанов подарил мне вот этот вот значок в надежде, что я со временем оправдаю его доверие и не опозорю его в глазах международной общественности, а сам в экспедицию уехал на Кавказ.

image1

А Лорик уже по слухам весь Коктебель затравила наглухо. И вообще сейчас по-моему все всё сильнее стремятся уехать-вырваться на всяческие южные-преюжные курорты и погреть-помочить свои косточки на белоснежных песках синайского черноморского побережья. Мы и то вчера с Генрихом Сапгиром ездили в Люберцы на карьер. И Генрих сразу понял, что мы уже явно находимся на какой-то соседней параллельной планете, и мы с ним распили бутылку портвейна и бутылку какого-то итальянского бальзама, которым в прошлом вероятно бальзамировали египетские и всякие прочие мумии, чтобы клопы их и блохи не жрали, но под портвейн оно тоже неплохо пошло, тем более, что градусов в нем ровно в четыре раза больше, чем в этом самом так называемом портвейне. Но дело-то вовсе не в этом, а просто я сразу разгадал секрет древней мумификации, но тебе, как лицу заинтересованному, сообщу несколько позднее, чтобы ты успел вовремя оставить соответствующие распоряжения в отношении концентрации бальзама, а также места установления пирамиды. Мы с Мишей Капланом сразу же по получении указаний начнем камешки туда таскать.

А ты между прочим как-нибудь бы на субботу-воскресенье к Диме Плавинскому смотался бы или к Андрюше Заленскому. Покупались бы вместе, позагорали. Они там рядом с тобой болтаются. Дима на Шаптарских островах, а Андрюша в Находке. А Боря тоже уехал. Только он в Прибалтику. Наверное, там янтарь или жемчуга добывать будет, а может еще чего полезное в хозяйстве заготавливать. Холста он с собой набрал. Это, наверное, чтобы янтари с жемчугами заворачивать. Я-то ему советовал в бутылки добычу упаковывать. Особенно хорошо в бутылки из-под водки, у которых пробки закручиваются. Ну предварительно, конечно, содержимое выпить надо, а то жемчуг он очень свободно в водке и раствориться может. Хотя может в этом как раз суть и есть: добывать жемчуг с янтарем, растворять в водке, а потом уже пить. Вот так вот, наверное, мумиё и изготовляется. А ведь оно, как сам знаешь, от всех болезней помогает, а особенно от всяких не явных, а только предполагаемых или еще не проявивших себя, а потому в 10 крат более опасных – от тех, которые если проявились, то уже поздно – окончательно и бесповоротно, и ничто уже и помочь не в состоянии. И если ты мумиё не принимал, то с самого сызначала обречен окончательно, и тебе больше уже ничего делать не надо, а только сидеть и ждать, когда эти самые симптомы проявятся, чтобы все свои мучения перед концом окончательным принять достойно. А пока они еще не проявились, я и решил в промежутке письмишко тебе черкануть. Вот закончу сейчас и опять ждать сяду.

Пиши.

Лёня.

Scan

Любезному пустыннику иеромонаху Игорю смиренного инока Михаила привет и целование. Радоватися! Живучи там на берегу морском в тиши и уединении, не забудьте декабря дня 10 помянуть сорокалетие (а может и сорокооднолетие) радостного ободренного писателя Георгия Витальевича – Победоносца и Правоборца. Ежели торжество это будет отвлекать Вас, достойный благоприятель, от труда непомерного, вспомните, что в письме епископа светлейшего Феофила сказано: «Пусть эту бросит, а другую у Бога просит». Да к тому ж очень трудиться в обычае есть у французов, но будучи перенесенным в Россию иногда имеет крупные неудобства.

Старчики и юродцы московские крепко за жизнь земную щупальцами своими цепляются. А из знакомых наших, обще вспоминающих тебя, хорошо и мудро, как о человеке и литераторе нашем российском, не каверзят и талант Божий твой ценят, искренно сожалея о разлуке с обладателем его. Это – Талочкин и Кроха, Лорик с Немым, Козлов Боб, но этот, отзываяся о тебе, высокочтимый и много почитаемый, раз десять уточнял – хорошо ли ты к нему относишься, что о нем в письмах пишешь и т.п., будущий киноведователь (места у него такие есть) Посад, Володя Алейников да королек наш невенчанный Лёнечка Губанов. Кстати, Игореченичек маленький, писатель наш возлюбленный, загадочки в письмах, конечно, загадывай, но ответики тогда быстрыми телеграммами шли поскорее. Это я о той фотографии, которую Талочкин Лёня на столе своем рабочем теперь держит. Совет держали всем обществом, но никто не смог из тупика, тобой образованного, выйти. Один только Посад, пробормотав около часа «она или не она», сказал, что похожа на Лену, а может и не похожа.

Боб Козел приехал из Грузии и теперь говорит тосты. «Рэзко» охуевает, но на тот светик, к Боженьке не хочет – говорит, что страшно. Начал рисовать Иоанна, но что-то внутри у Боба (точно) оборвалось, что-то серьезное в его жизни двинулось не по его прогнозам, и мне кажется (не допусти Господи) можно ждать какой-нибудь беды. Еще делает графику сказочную, кавказско-билибинскую, с золотом.

С Талочкиным вижусь каждую неделю, но от него не устаю. Попьем винишки или чайку, поболтаем, посплетничаем – и расходимся.

Видим поэта Эдуарда Лимонова. Этот точно литературу перевернет, старую кровушку выпустит, а новую впустит. Силен. Глыба. Обелиск. Маяк.

Иногда пиво попиваю (реденько) с Пашенькой Радзиевским. Слава Богу я до его повестей не охотник, он меня ими и не балует, а ЮВМ пузастый взял его в ученики, за мыслями, стилем и почерком Паши самолично следит. Ей-Богу!

Говорят, что роман века «Химеры» тайно печатается на антарктической станции «Полюс недоступности» группой товарищей. Правда ли это?

А если честно говорить, Игорек, голубчик, настроение жутенькое какое-то. То ли потому, что проболел три недели и претягостно, начав катаром и продолжив ангиной, чуть было не перешедшей на сердце.

Скучно, тяжко и вокруг столь подло и столь глупо, что не знаешь, где и дух перевести. Не могу себе простить, что я никогда не усвоил себе языка, чтобы на нем работать как на родном. Я бы часа не остался в России и навсегда. Боюсь, что ее можно совсем возненавидеть со всеми ее нигилистами и охранителями. Нет ни умов, ни характеров и ни тени достоинства. С чем же идти в жизнь этому стаду и вдобавок еще самомнящему стаду (Лесков).

Пишется так горько и страшно, что, право, лучше б не писалось вообще. Каждая строчка, точно пилочка некая, сердце мое подтачивает, корежит. Хмурь и одурь над миром, и жутко жить. Бабы надоели смертельно, что все сразу стали требовать серьезного (вишь!) отношения до такой степени нагло, что всякие отношения я с этим сбродом покончил.

Да у меня всегда так, когда пишется, почти все люди зверски раздражать меня начинают. Исключения есть пока что – Талочкин, к примеру. Ты б мне сейчас тоже любезен был бы, писатель мой любимый. Урусова бы повидал, да как-то дорожки наши в одну не сливаются.

Деточка, голубчик, миленький, ну чем же тебя утешить в таком страшном городе. Ежели сочувствием, грустью о тебе, о разлуке нашей, то давно бы Магадан чертов с Мытищами местами поменялся.

Какой же сплетней тебя порадовать? Да насчет армии. Ты у матери ведь кормилец или как? Хотя письма эти к Гречко вряд ли удовлетворение принесут. Вон Михалков С.В. какие ему письма писал, вся Москва грохотала, а Никита за милую душу в морской пехоте очутился. Да четверть Таганки в артиллерию забрали. Но поскольку тебя в нынешнем високосном Бог миловал, а до следующего призыва около года – надо что-то придумывать заранее.

1-го числа в Бахрушинке был вечер памяти Вертинского. Вся Москва дочками любовалась, а самого виновника торжества по пьяному делу чтой-то не видно было.

Да, насчет писем. От тебя я получил три письма, Талочкин, по-моему, два (без фото и на фото).

Сейчас пойдем с тобой за водкой. Надоело. Надо выпить. Самое главное нам же благо да будет друг другу не упрекати, и не стужати, и не сваритися, и не злобствовати, но друг друга сожалети, миловати и наготу взаимную покрывати, яко же Иафет покры тело Ноево и тогда Бог мира и любви даст всем облегчение до конечной степени.

Твой ересиарх Михаил.

Крепко целую в уста.

P.S. Начет черной калугинской бороды – это ты зря. Ее психи обрили. Саша сейчас такой.

Scan-001

P.P.S. «А на Москве не спешливы и грамате ссылаться не охочи».

Т101

Москва. 20.7.73.

Игорёк, Игорёчек, Игорюшечка, здравствуй!

Что же это тебя так размолчало? Капланчик от тебя что-то получил, но это так ужасно давно было, что и представить себе трудно, когда. А может никогда! А может не было! Ничего никогда не было, а что было, все это тлен и суета сует и всяческая суета! А раз ничего не было, значит ничего и не будет. Ну а если ничего не будет, тогда чего же это мы волнуемся, нервничаем и даже не пишем друг другу? Видишь, какая у меня железная логика? Сразу я тебя и убедил, что писать – это крайне необходимо. Это даже лучше, чем не писать. Конечно же это еще не доказано. И к этому вопросу можно подойти с совершенно другой точки зрения, исходя из того, что всеобщая грамотность – это порок и бич современной жизни, а следовательно мы как наиэлитарнейшая элита должны быть вовсе неграмотными. А грамотность – это удел гегемона, ибо, как сказал Поэт, «Пускай работает Рабочий!» А мы должны общаться друг с другом Живым словом, разговорным, а не этими дьявольскими крючками, начертанными на этой антихристовой коже, изобретенной по повелению самого Вельзевула желторожими и косоглазыми чертями. А то иначе чем, как не вмешательством оного можно объяснить то, что при встрече мы вместо беседы душеспасительной о том, на какую гору опираются Стопы Господа, просто молча, как собаки, смотрим друг на друга, нам все ясно и без слов и, не сговариваясь, кидаемся в магазин за водкой, чтобы хоть она, любезная, придала нам мужества и вложила в наши уста слова боголюбивые. И она, конечно, дает нам мужество – правда, слова особенно с упоминанием Господа, боголюбивыми уж никак не назовешь. И чем больше мужества для беседы мы получаем, тем слова наши делаются все более невнятными, пока не переходят в скотское мычание и хрюкание.

Ну а кроме этой моей вступительной части хотел я тебе сообщить о новостях московских.

А Боря Козлов изволит пребывать в Прибалтике и даже письмо прислал не то Тимашину, не то Ермошину, но я все равно не знаю, кто это такой. Знаю только, что он за большие деньги в Воркуту собирается.

А Андрюша Кудрявцев пребывает в несколько гриппозном состоянии. И даже температура у него не то повысилась, не то понизилась. А может быть и то, и другое одновременно.

А Андрюша Кистяковский вовсе даже не пребывает. Он просто стену построил без окон без дверей до потолка поперек своей комнаты. Надо полагать Великую Китайскую. Спрятался он за ней и объявил сухой закон. Надо полагать, уже часа два не пьет.

А Бат – пионервожат.

А Миша Каплан лекции поехал читать по пионерлагерям. Меня с собой звал. Обещал крышу над головой и прокорм. А я его только после лекций должен домой относить.

А еще Лорик опять изволит в Москве пребывать после своего коктебельского вояжа, где она установила суровый террор и диктатуру, которая со времен Гражданской войны и не снилась этому тихому курортному поселению.

А еще Бронс уже кажись надысь начал поднимать целину в Великой Синайской пустыне.

А еще в Москву прибыл и немедленно позвонил мне величайший режиссер всех веков и народов Альфредо Санчос. Сейчас он прибыл из великой, густонаселенной людоедами и каннибалами и поросшей пампасами, льяносами и прочими экзотичными цветами страны Колумбии. Его верная и неумолимая супруга прогуливает сейчас своего маленького людоедыша по Елисеевским лугам. Вскоре она прибудет в Москву и ознакомит нас со всеми новинками людоедской кухни. Сам Санчос привез с собой величайшую во всех веках и всех народах киноэпопею, но где-то не то в трамвае, не то в общественном привокзальном туалете обронил ее, когда застегивал ширинку. Сейчас он вынужден довольствоваться научпопфильмом о разведении съедобных клопов на самом себе как универсальном средстве борьбы с голодом и недоеданием. Видимо этот фильм получит первый приз фестиваля сельскохозяйственных фильмов.

Какие еще новейшие новости сообщить тебе о прибывающих и уебывающих?

Как проистекает жизнь в Магадане? Не приглашают ли тебя еще сыграть партию в солдатики? Приобрел ли ты уже цветной телевизор, чтобы видеть самого себя розовом цвете на экране?

Кстати о своей жизни. Я теперь лифтую, сижу 24 часа у лифта и лифтую. Ты меня конечно спросишь, что такое лифтование и чем оно отличается от нелифтования. Попытаюсь объяснить попроще. Лифтование суть комплексы дискретных неадекватных сублимационных дислокаций андрогенных квазиэлементов, комбинаторно дивергирующие в суперстатичную структуру с шестью степенями свободы. Теперь ты понимаешь, что работа мне нравится.

А еще я хожу на кинофестиваль. Зачем я это делаю? Попробуй хоть ты дать мне вразумительный ответ. Смотрел датский фильм о жизни в XVII веке. Сделал вывод, что в Копенгагене самым модным является сейчас ебля на куче навоза. На обратном пути в Москву непременно заверни туда – проверь, так ли это. А вообще-то смотреть нечего. Больше всего хвалят венесуэльский фильм «Когда хочется плакать – не плачу». Я пока не видел. В субботу посмотрю. Но это, судя по рассказам, тоже средний уровень. Единственное, что я с удовольствием посмотрел, это фильм о роке. Все короли и основоположники рока – кроме Элвиса Пресли. Но он оказывается никакой не король и тем более не основоположник. Через 10 минут после начала старухи из зала разбежались, а молодежь начала танцевать в проходах.

Ну вот тебе вкратце о московской жизни, а теперь ты напиши вкратце о магаданской.

Лёня.

P.S. Извини, пожалуйста, за конвертную хуеватость: другого на работе не предвидится.