Архив рубрики: Притяженья больше нет

Мини-трактат о душе

Наличие персональной души – единственный шанс человека на спасение (бессмертие). С утратой души мы полностью отрезаем все надежды на жизнь вечную. Поэтому нет ничего важнее, чем размышления о душе

О связи плоти и сознания отдельно взятого человека с персональной душой, а проще говоря о возможности личного бессмертия свидетельствуют такие факторы, как 1) идеалистическое (иррациональное) мышление, 2) ощущение постоянного присутствия возле себя ангела-хранителя, 3) наличие внутреннего духовного меридиана, связующего ваше я с высшими ступенями космической иерархии, 4) наличие параллельных связей с окружающим миром в виде так называемого экологического мышления – как минимум способность понимать язык животных, растений и природных стихий и наконец 5) полное отрицание материального фактора и признание первичности и абсолютного господства мирового демиургического начала над всем сущим.

Отпадение человека от высших сил, разрыв с космической иерархией характеризуется угасанием его персональной души как действенной силы, направляющей и определяющей его развитие. Массовый разрыв той или иной соборной общности с высшими силами под влиянием тотальной материализации сего и вся ведет к полному исчезновению персональной души и переход сообщества под покровительство души коллективной. В свое время один из духовных лидеров шестидесятых годов протоиерей отец Всеволод Шпиллер в беседе со мной (мы говорили о моем деде, с которым святой отец встречался лично) высказал мысль, что при торжестве материалистического мышления над целыми странами и цивилизациями нависла угроза разделить участь муравьев или пчел, которые пожертвовали своей личной душой и предпочли перейти под покровительство души коллективной. Разумеется, святой отец предупредил, что его слова следует понимать исключительно как метафору, символизирующую нависшую над человечеством катастрофу.

Дальнейшие тенденции и встречи с выдающимися эзотериками только подтвердили очевидное. На наших глазах целые цивилизации с легкостью необыкновенной отказались от такого сакрального понятия как персональная душа и повели себя так, что если Бога нет, то всё позволено. Я имею в виду совершающийся на наших глазах массовый отказ людей от персональной души по всему миру – от Америки до Китая и от Европы до Индии.

На сегодня Россия – сохраняя в своей экзистенции иррациональную основу как отголосок или осколок примордиального священного безумия – осталась единственной и последней в космосе территорией (цивилизацией, народом), где еще существуют целые сообщества людей, обладающих персональной душой. Так что наше будущее – в наших руках. Обдумайте мои нехитрые и очевидные тезисы и сделайте выводы. Превратимся ли мы в обезличенный муравейник китайского или американского разлива или еще продержимся какое-то время – еще немного, хотя бы до второго пришествия – как соборная державная армия воинов Святого Духа.

Тезисы о солипсизме в контексте вирусологии, или Манифест абсолютного субъекта

Солипсисты (в силу того, что они – солипсисты) знают о мире гораздо больше, чем другие мыслители и практики, которые всего лишь мониторят, копят статистические данные и делают некоторые – большей частью сомнительные – умозаключения. Хотя бы потому, что солипсисты наделены даром управлять миром, корректируя его эволюцию и функционирование.

Солипсисты четко разделяют понятия – мир-для-себя и мир-для-других. Последний их вообще не интересует, поскольку для солипсистов мир-для-других представляется чем-то, что поглощает немало драгоценного внимания и энергии, не принося никакой метафизической пользы.

Управлять миром возможно только посредством чистого, стерильного сознания.

Сознание основной массы людей безнадежно завирусовано. Поэтому не удивительно, что большинство попыток что-то изменить или переделать на свой лад оказываются тщетными.

Чтобы судить об окружающих вещах, процессах и явлениях и ставить перед собой какую-то цель, нужно для начала очистить свое сознание от постороннего мусора.

Проще говоря, чтобы судить о вирусах и их природе, необходимо очистить свое сознание от тех же вирусов.

Солипсистом называется абсолютно субъектная личность, которая способна формировать окружающую реальность по своей прихоти.

Абсолютную субъектность может обрести только человек с абсолютно стерильным сознанием.

Абсолютной стерильности индивидуального сознания препятствует чрезмерная завирусованность ноосферы, в которую погружено человечество.

Стерилизация сознания происходит путем вытеснения абсолютным субъектом информации, полученной извне, и замещения ее знаниями, которые родились в мозгу непроизвольно, без влияния внешних факторов или информации.

Солипсист воспринимает объективную реальность как результат чрезмерной завирусованности ноосферы, с которой он вынужден считаться, поскольку возможности даже самого продвинутого солипсического сознания в условиях тотальной загрязненности окружающей среды и близлежащей потусторонности не безграничны.

Тем не менее солипсист прилагает определенные усилия и прибегает к соответствующим практикам, чтобы всячески снижать степень объективности окружающей реальности.

В результате определенных практик воображению солипсиста покоряется даже объективная реальность, которая вынуждена преображаться под мощным воздействием субъективного фактора.

По большому счету взаимоотношения абсолютного субъекта с объективной реальностью всегда содержат в себе определенный компромисс. Абсолютный субъект не претендует на абсолютную власть над всем мирозданием, а последнее в свою очередь открывает солипсисту доступ за пределы сотворенной реальности, чтобы он мог свободно разгуливать в сфере несотворенного, потенциального бытия, делая (сотворяя) там все что захочется.

Таким образом мир-для-себя, в котором пребывает абсолютный субъект, в значительной степени состоит из изрядно препарированной и преображенной объективной реальности. Но, конечно, не только из нее.

Препарированная и преображенная объективная реальность служит для абсолютного субъекта экспериментальной лабораторией, где он совершенствует свое предназначение.

Суть процесса экспериментирования состоит в том, что видимая часть объективной реальности в значительной степени покоряется воображению солипсиста (абсолютного субъекта), становится относительно управляемой и приобретает более приемлемое и комфортное для субъекта качество.

Что касается невидимой части объективной реальности – в частности, вирусов – то тут объективное полностью отдает себя во власть абсолютного субъекта (солипсиста) и эволюционирует согласно программе, которую предлагает абсолютный субъект.

В свою очередь абсолютный субъект, идя на компромисс с объективной реальностью, обязуется не полностью ликвидировать суть природы вещей в параметрах Божественного Замысла, а всего лишь вынудить невидимую часть объективной реальности подчиняться предложенным абсолютным субъектом закономерностям.

В качестве примера такого компромисса между коронавирусом и абсолютным субъектом можно привести заключенное автором этих строк соглашение, согласно которому коронавирус покидает поле боя по истечении двух недель, во время которых температура окружающей среды не будет опускаться ниже двадцати градусов по Цельсию (речь идет исключительно о столичном регионе и ближайших окрестностях).

Таким образом у каждого скептика, киника и материалиста появится возможность убедиться в возможностях абсолютного субъекта (и солипсизма в целом) влиять на объективную реальность и видоизменять ее согласно купленным билетам.

«Творцы» и мифотворцы

Впервые напечатано в семейном альбоме «Мулета». Париж, 1989 год

Великие люди

Кризис русскоязычного

 Хуже некуда, если источником так называемого «вдохновения» служат сию­минутные эмоции. Тогда творцы превращаются в рабов, попадая в плен своего «человеческого». Они – марионетки собственных ощущений, слепо повинующи­еся элементарным комплексам. За ними не стоит ничего, кроме «их же самих». Их кругозор – это их «внутренний мир», обычно простирающийся не дальше их ауры. Ничтожный, иллюзорный, а потому ущербный. У таких «творцов» отсутствует метафизическая перспектива.

Тупик, в котором оказалось все русскоязычное, закономерен. Он – итог ори­ентации на себя, на самоисследование, на «психологизм». Вот уже полтора столе­тия (если не дольше) весь наш свинарник с тупой покорностью движется в раз и навсегда заданном направлении. Удачливые цинично наслаждаются сострижен­ными купонами. Неудачники злобно тявкают, скрывая зависть, ущербность и обездоленность за маской «непризнанных», «непонятых», «несправедливо обойденных». Само собой, никакого качественного различия между первыми и вто­рыми нет, и основное, что объединяет официальных и неофициальных – это пол­ная отключенность от духовных энергий, свинство и беспросветная предоставленность самим себе. Как те, так и другие как будто и не подозревают, что человечеству было отпущено предостаточно времени для более чем досконального самоизучения, что вся программа выполнена с лихвой и что «мы с вами» – это единствен­ное, на чем не осталось белых пятен. Кому сегодня интересны чьи бы то ни было «откровения» – пусть даже самые заумные и причудливые. Разве что тем, кто использует их в своих интересах. А то, что изначально неспособно пленить, объединить, мобилизовать, автоматически обречено прозябать вне духовной актуальности.

Мы тоскуем по героическому, мечтаем о победе над инфляцией и девальва­цией. Наше чаяние – вернуть культуре остроту, пряность, действенное, шокиру­ющее начало, расплодить способных говорить на уникальных и неведомых язы­ках. Светлый путь к свободе – глобальная переориентация всего и вся, агрессия против «психологического», прорыв за отпущенные пределы, возрождение ат­мосферы богов.

Двумерность «пушкинского начала»

 Проклятие русскоязычного – «пушкинское начало». Первый поэт России – идеальный экземпляр творца, лишенного малейших зачатков, проблеска мифо­творчества, эталон интеллектуальной двумерности. Недаром именно Пушкин первым среди «русскоязычных» абсолютно бесхитростно, на полном серьезе провозгласил и материализовал мечту всякой посредственности об общении с народом. Неспроста он с упорством маньяка стремился остаться в истории первым на Руси «профессионалом», а «прогрессивные» культурологи с их фети­шизацией всего тускло-ординарного до сих пор свято запрещают творцам выхо­лить за рамки «пушкинского начала», подвергая нарушителей жестоким репрес­сиям. Его пример комфортен и зажигателен для любой посредственности, при­ступающей к творчеству. И кому как не Пушкину служить сегодня на своей ро­дине официальным идеологическим эталоном, малейшее отступление от которого смерти подобно.

Реализм – это культ «человеческого», кружение по плоскости, запрет на эзо­терическое и герметическое, отсутствие откровений. Пушкин – непревзойден­ная квинтэссенция реализма, в том числе и наиболее жутковатой его разновидности – «социалистического».

За Пушкиным не числится ни одного открытия – ни метафизического, ни ин­теллектуального, ни даже поэтического. Чуткое вслушивание во все подряд по­зволяло ему вдохновляться ежедневно, ежеминутно. Его волновала любая близ­лежащая мелочь, на которую он откликался как истинный мэтр реализма – без тени иронии.

Пушкин – классический образец творца, одержимого манией быть доступным решительно всем, а потому вынужденного напропалую лебезить и угодничать, настраиваясь на камертон своего суетливого и глуповатого окружения. Жесткая самоцензура не позволила ему хотя бы однажды вызвать недоумение сов­ременников. Из ребят пушкинского типа получаются всего лишь относительно квалифицированные функционеры. Завершение его поприща более чем законо­мерно. Посредственнейший редактор едва ли не скучнейшего в России журнала!

Ориентация на «пушкинское начало» – умышленное бегство от мифотворче­ства, причина измельчания и вырождения некогда золотой ситуации.

Диверсия против русскоязычного

 При жизни Пушкин был заметен едва-едва. Вялый интерес к его личности поддерживался в основном за счет недалеких и досужих салонных девушек, ко­торые тешились его юркостью, умением всюду поспевать, занятно балагурить и быть в курсе всего. Его держали за остроумного сплетника и недурного дилетан­та. Отсутствие в его вполне ловких стишках и рассказиках повода для интел­лектуальных усилий устраивало всех. Патриотов, не шибко разбиравшихся в европейских тонкостях, повергала в щенячий восторг его способность готовить из расхожих славянских слов блюда, по вкусу напоминавшие французские. Его лингвистическими фокусами козыряли как доказательством величия и могуче­сти русского языка.

После смерти его мгновенно и заслуженно забыли, но уже чуть позже, когда Владимир Бенедиктов попытался вывести русскую поэзию из двумерности, при­дав ей вертикальную направленность, всполошилось бесчисленное и вездесущее масонство. «Не их» человек, игриво преодолев, казалось бы, непреодолимое, с беззаботностью и легкомыслием Матиаса Руста не только завладел умами, но и дерзнул переориентировать всю подконтрольную и поверженную в прах культу­ру. Оплошность повлекла решительные, энергичные меры. Срочно потребовался кумир на все времена. Масштабнее, даровитее и универсальнее чем Пушкин кандидатуры изобрести было невозможно.

Наследие «основоположника» сыграло роль бомбы замедленного действия В навязанной системе координат состязаться с Пушкиным бесполезно – слишком исчерпаны средства. Но «жизнь» требует человеческого материала, вовлекая в кастрирующую мясорубку «пушкинского начала» свежие толпы томимых духовной жаждой.

Реализм многолик, а потому коварен. Он шутя принимает любые обличия – от помпезно-вычурных до экстремистски-авангардных. Он грамотно мутит воду, используя для дезориентации обширный арсенал всевозможных «измов». Он – князь мира сего, способный прельстить всякого мечтающего приобщи пи я к «элите», и игра его беспроигрышна. Лучшие виртуозы воюют под его знаменами.

Боги вполне доступны. Но реалисты их не интересуют.

Путь к мифотворчеству

 Творец и среда всегда однородны. Ставящий опыты на собачке исследует се­бя. Сфера «психологического» уютно замкнута. Хваткие и пронырливые дема­гоги приспособили ее под персональный рай. Элита же формируется из порыва к трансцендентному, из осознавших необходимость расстаться с теплой колы­белькой «разума».

Путь к мифотворчеству – это сражение, цель которого – победа над самим собой. Посвящение – необходимое условие первого шага. Оно предполагает разделение собственного я на божественное (творческое) и человеческое (лич­ностное). Божественное способно обрести свободу лишь будучи выведенным из-под цензуры человеческого, которое требует немедленного и безжалостного уничтожения. Отныне иная, альтернативная реальность создается по прихоти богохудожника, богоартиста. Собственно, в отсутствии таковых и заключена едва ли не главная причина нынешней тотальной стагнации.

Увы, сегодняшним инфантилизированным «интеллектуалам» просто не под силу честно и непредвзято разобраться в истоках овладевшей массовым созна­нием неудовлетворенности. Ни один из них даже не смекнул, что и космос, и во­обще все-все стало совершенно не тем, чем было еще недавно, и все прежние ме­тафизические ценности, включая самого Господа Бога, вдруг резко потеряли смысл. Утопая, они продолжают лихорадочно цепляться за последнюю призрач­ную соломинку, уверяя себя и окружающих в незыблемости и непреложности сущего, по инерции черпая вдохновение в формальной логике и иллюзии псев­доединства. А уж если прежние ориентиры из помощников превратились в нечто противоположное, то это значит, что мы находимся не на нуле, а где-то гораздо-гораздо ниже, чуть ли не на самом дне инфернальности, где все искажено и запу­тано настолько, что ни одно понятие не соответствует самому себе.

Рыцарь отправляется на бой с драконом, вдохновившись животворным по­сланием из несуществующего. Отважного мифотворца ожидают всамделишные, вагнеровские бездны. Посвящение, пришедшее от того, что не имеет отношения ни к чему, оборачивается трагедией необратимости. Отпившие божественного не­ктара не способны вписываться в оставшееся позади. Их земная участь плачевна.

«Творцы» и мифотворцы

 Душевные позывы – строительный материал творца, реагирующего на окру­жающее, как крыса физиолога на внешние раздражители. Опутанному оковами «мировоззрения» живописцу икона не по зубам. Даже в наследии нафарширо­ванного спонтанными предчувствиями Хлебникова нет ничего более масштабно­го, чем его насквозь промедиумиченная встречными и поперечными энергиями личность. Сумбурность помешала целостности. Погоня за «находками» вытесни­ла работу на результат.

Мифотворца отличает от любого гениального художника то же, чем истинный денди превосходит самого безукоризненного джентльмена. Между ними дистан­ция величиной в принципиально иное качество. Прекрасная Дама предлагает смертельные забавы, и только прижизненное самоуничтожение гарантирует неу­язвимость.

Культура не лучшее помещение для богов. Благоприятнее, когда ее вовсе нет. Мифотворчество не самоутверждение, а совокупность поступков, совершенных в абсолютной независимости от чего бы то ни было. Мифотворец лишен настрое­ния. Он не спешит облагодетельствовать человечество «проблемами». Ему безразличны «темы», потому что доступно все. Его прикосновение способно перевоплощать земное в метафизическое, реальное в несуществующее, банальное в божественное. Интриги небожителей незатейливы. Смертным, не знающим кайфической праздности, они даже напоминают знакомую суету. Но горничные про­сыпаются принцессами отнюдь не по желанию убогих «сочинителей».

Предтеча, стержень личного мифа, его безошибочный индикатор – индивиду­альная идея. Если она есть, то обнаруживается мгновенно, с первого взгляда и легко формулируется. Придумать ее столь же невозможно, как выучиться на бога. Ее отсутствие – печать «пушкинского начала», превратившего планету в кладбище шедевров. Количество, не оплодотворенное позитивным импульсом, котируется не дороже грязи. Так называемый золотой век русского искусст­ва создал изобилие, которое сегодня утратило всякое значение (поистине не все, что блестит, золото). Попытки ужаснуться и прервать затянувшуюся мистифи­кацию забрезжили чуть позже, очередной раз подтвердив, что ценность и весо­мость эпохи определяется количеством мифотворцев.

Мифы серебряного века

Беспечные и праздные боги, не обременяя себя «отношением» к смертным, порой феноменально точны. Непревзойденный идеолог нордизма Игорь Северя­нин остался единственным, отмеченным поэтической короной. Его избрали ав­томатически, без конкуренции. Несмотря на вполне сносное качество письма многих российских авторов иных столь же безупречно ослепительных кандида­тур на литературный престол не было. Сфантазированное им не предусматрива­ло места для остального. Его наследия с лихвой хватило до конца истории. Сек­рет этой уникальной актуальности — в открытии идеологической закваски, пре­вращающей занятия беллетристикой в мифотворчество. Испепеляющая эротика декаданса, аромат смерти и одиночества, утонченная роскошь модерна, знойная экзотика танго, причудливые извивы «упадничества», томительная нега вечного поиска девственности, брезгливое отношение к черни воплощению скуки, серости, бескрылости, ординарности, верность мертвым возлюбленным, метафи­зический плюрализм с доминантой самообожествления, вакхическая праздность, изысканно-буржуазная надменность, эстетство, жеманная нежность экзальтиро­ванных девушек, опоэзивание грез и богемы, салонно-элитарная повседневность, культ отсутствующего, наивные ласки сексуально озабоченных детей, трепет и ажиотаж перманентной влюбленности, фаллический надрыв, сентиментальная ирония королей, утонченность ресторанных тайн и беспричинных истерик – вот те волшебные компоненты, из которых, обладая элементарными алхимически­ми навыками, легко приготовить эзотерический бульон. Их можно добавлять щедрой рукой, без боязни переборщить, по принципу каши маслом не испортишь. Избыточность, количественная и качественная, мифотворчеству не грозит. И даже наоборот – чем больше вложений, тем концентрированнее результат.

Футуристы и примыкающие к ним теоретики изрядно преуспели в дискреди­тации пушкинского начала, но их активность ограничивалась в основном сферой формотворчества. Ни у одного из них (за исключением, конечно же, Маяковского, который из упрямства взялся изобретать собственный велосипед) так и не хватило духа, воспользовавшись предложенным Северяниным ассортиментом, повернуть стрелку компаса из горизонтального положения в вертикальное.

Спасительная ориентация

Как любит повторять известный русский метафизик, кто умер, тот никогда не жил. Индивидуальное спасение – отнюдь не подвиг, а презренная коммерция. Перехитрить нечистую силу не так уж сложно. Дельцам и торговцам от магии, алхимии, астрологии это удается почти всегда. Но что толку. Параметры собственных возможностей всюду одинаковы – как «здесь», так и «там». Сымпровизировать Олимп на небольшом необитаемом ос­трове – проще простого. Но каким бы распрекрасным он ни удался, безбреж­ность и необъятность окружающих стихий сведут на нет его эффективность.

В сущности, времени больше нет. Боги будущих поколений, скованные инферналь­ным заточением, уповают на героя-освободителя, восставшего против гипноза объективного рока, свободного от соблазна перед засасывающей трясиной диа­лога. Вот почему мы поставлены в ситуацию последнего, радикального выбора между всем и ничем. Не довольствоваться крохами, юродствуя в обожании «се­бя», а заняться делами, более подобающими мужчинам – завоеванием прост­ранств, открытием далеких и новых горизонтов, покорением неведомых наро­дов.

Миф и идеология – синонимы. Это означает, что любой поступок мифотворца тенденциозен, но антиутилитарен. Он направлен на приближение вселенской весны, лучи которой могут вспыхнуть только в последней обители духа – империи, где фокусируется коллективная воля к фантастическому. Здесь этично все, что убивает всякую, особенно обращенную в себя вопросительность.

Искусство принципиально антиинтеллигентно. Оно начинается с агрессии со­зидания, направленной против рефлексирующих «обличителей», описателей, «выразителей», чьи амбиции устремлены либо на «переосмысление» прошлого, либо на устранение конкурентов. Негативная, разрушительная активность несовместима с фундаментальными ценностями и глобальными метафизическими программами. Триумф господ невозможен без усмирения наглых и самоуверен­ных рабов. В конечном счете черви и насекомые могущественнее всех. Но стоит уничтожить среду, где они обитают, как они мгновенно безвозвратно исчезнут.

Реальность неумолимо и необратимо сжимается. В ней не может уместиться все, что угодно. Поэтому конец истории не обойдется без решающих выстрелов.