Уже очевидно даже дилетантам, что сегодняшний подход к изучению искусства в корне неверен, порочен и вреден, поскольку морочит голову и уводит от истинного положения вещей. Речь идет в первую очередь об исследованиях в области истории искусства, которые целиком и полностью основаны на принципе так называемой «преемственности», когда одна группа авторов-единомышленников в качестве реакции на текущую ситуацию в культуре (которая перестает ее удовлетворять) в знак протеста объединяется и совершает некий эстетический переворот, после чего их новые художественные принципы становятся доминирующими и в свою очередь начинают влиять на все более стремительно расширяющиеся круги последователей. Спустя некоторое время все повторяется по тому же сценарию. Прошу прощения за схематичность изложения, но суть абсолютно верна.

Лично для меня, как и для некоторого числа моих единомышленников, такая концепция выглядит абсолютно антиметафизичной, а следовательно – категорически неприемлемой. В двадцать первом веке с его торжеством интеллектуального и духовного плюрализма как-то стыдно продолжать молится на вульгарный «марксистский подход» – тем более в такой тонкой материи как искусствознание.

Давайте разберемся, как на самом деле происходит взаимовлияние разных направлений (и поколений) в искусстве. Здесь все более чем сложно и зависит от способности исследователя разобраться в проблеме.

Когда-то давно, где-то во второй половине 60-х годов я несколько раз присутствовал на полузакрытых и, конечно, же неофициальных семинарах Леонида Борисовича Переверзева – сотрудника Института технической эстетики (одного из «рассадников вольнодумства» времен оттепели), тонкого знатока авангардной музыки и широко мыслящего человека. Я бы не назвал его метафизиком, хотя иногда по ходу дела рассказывал ему о том, то обсуждалось на Южинском, и он с любопытством выслушивал мою информацию, хотя желания лично познакомиться с ЮВМ не проявлял. Но ближе к делу.

Однажды ЛБ высказал такую мысль. Мол, смотрите, как много общего у Бетховена и Битлз. И спросил у аудитории: «Как вы считаете, почему?» Понятное дело, раздалось несколько голосов, поспешивших ответить – да потому что Битлы в поздних проектах многое заимствовали из классического симфонизма. На что ЛБ усмехнулся и с загадочной улыбкой произнес: «Кто знает, кто на самом деле что и у кого заимствовал. Вы на досуге поупражняйтесь и подумайте вот о чем. Если бы Битлы жили раньше Бетховена, имели бы они право обвинить его в плагиате?» Затем ЛБ стал рассуждать о том, что время – категория непостижимая, и в доказательство того, то все в мире происходит «одновременно», привел русскую икону – особенно с клеймами (тема иконы и клейм как отражения внебытийности происходящего достаточно раскрыта).

С тех пор я часто мысленно возвращался к проблеме «влияния» в искусстве с учетом идеи, которую в молодости впервые услышал от ЛБ. То есть «влияния» и «преемственности» при отсутствии фактора времени. Постепенно, с учетом накопившегося опыта я пришел к выводу, что чем гениальнее человек – тем сильнее он зависит от будущего, которое я понимаю как нечто, что находится на пределами настоящего и прошлого. Лично я не встречал гениев, которые всерьез интересовались тем, что происходит сейчас или уже произошло. Вы можете себе представить, что гений станет изображать средствами искусства колхозы, комсомольские стройки, распад СССР или обличать коррупцию? Думаю, для таких пустяков всегда найдутся маститые и даровитые авторы. Да и в культурном обществе, в котором я формировался, всегда было принято считать, что исторические романы пишут писатели второго сорта, исписавшиеся, которым больше нечего сказать.

Для меня гений – человек (или скорее сверхчеловек), который постоянно пребывает в напряженном поиске того, что находится в потенции – чтобы актуализировать свои открытия в своих произведениях. Он, подобно радару, исследует неизвестный космос – в том числе и его будущие, еще не родившиеся эманации. Потому что гений будущего времени еще не появился на свет, но его творения уже присутствуют во вселенной духа в виде тайных, нерасшифрованных посланий, которые открываются гениям конкретного времени. Не удивительно, что они видят свою миссию в том, чтобы неутомимо черпать из открытого только им бездонного и неиссякаемого источника.

На сегодня я безоговорочный сторонник теории влияния искусства более поздних эпох на более ранних авторов. Причем я могу привести множество подтверждений своей правоты. И такие факты, как знание Бетховеном и Вагнером произведений Шенберга, Веберна, Бартока, Стравинского и даже Шостаковича, и далее Битлз, Роллингов, Заппы для меня – непреложная и очевидная истина. К слову, Битлы и Роллинги отметили своей печатью всю музыку девятнадцатого и двадцатого веков и тем самым определили пути ее развития. О них разговор особый.

Я сознательно упоминаю имена композиторов, поскольку в музыке, как в искусстве чисто космическом, проще установить метафизические связи между творцами разных эпох. В других видах искусства действуют те же законы, и мы еще вернемся к разговору, но именно музыка позволяет наиболее плодотворно улавливать послания из будущего.

Я предлагаю продвинутой части моих читателей – в первую очередь имеющих отношение к музыке – самим подтвердить свое согласие с моими выводами. Дерзайте, не тушуйтесь. Например, проверьте и убедитесь, как арт-рок (те же Прокол Харум, Муди Блюз, Найс, Эмерсон, Лейк и Палмер и другие), конечно же совместно с Битлами и Роллингами, сформировали целую плеяду композиторов начала двадцатого века – от Мусоргского и Скрябина до Матюшина и раннего Прокофьева.

Или проследите, как рок-культура в ее зрелый, «шизоидный» период (группы назовите сами) положила начало эпохе атонального экспериментирования. Если «коллективный Шенберг» наложил отпечаток на творчество «коллективного Бетховена», то сам Шенберг со своей школой не стеснялись вовсю заимствовать гениальные открытия Фрэнка Заппы, а также немецкого краут-рока с его симбиозом академизма и атональности (Кэн, Шульце, Фрёзе, Танжерин Дрим, Фауст, Кластер, Крафтверк и другие). Каждый волен предложить свою версию со своими именами.

Жизнь продолжается, но в какой-то момент с недавних пор волшебная связь времен прервалась. Симфонизм давно умер – я имею в виду полной отсутствие новых шедевров (к счастью, нас, оставшихся в живых эстетов, еще продолжают ублажать старые). Золотой век рока и рок-авангарда тоже остался позади. Рэп вообще представляет из себя нечто невнятное и не сформировавшееся, о чем пока решительно нечего сказать. Получается, либо у сегодняшнего поколения композиторов напрочь отсутствует желание метафизического поиска (типа их духовно кастрировали задолго до рождения), либо в будущем высшие силы не предусмотрели места для музыки как вида искусства и источника вдохновения для наших современников. Что и говорить, безрадостная, апокалипсическая картина.

Если говорить о музыке (остальные виды искусства пока вынесем за скобки – там ситуация еще более тупиковая), которая рождается на наших глазах – сегодня и сейчас, то лично я вижу одного-единственного гения. Наиболее проницательные читатели сразу догадались, что речь идет о Моргенштерне. Я считаю его потрясающим явлением мировой культуры – стоящим над всем, что есть на сегодня. У меня не укладывается в голове, как он умудрился возникнуть со своей безупречной метафизичностью, запредельной авангардностью и абсолютным вкусом в наше принципиально антисакральное, свинское время. Он трагически одинок и не понят, хотя и обласкан, и вынужден отдуваться за всех. Ну если честно, ответьте сами себе – кого можно поставить рядом с ним? Подумайте – и поймете, что некого! Он вытеснил и заменил всех. Да простят меня мои друзья-музыканты, но лично я после смерти Чайковского, Вагнера и Скрябина могу слушать только Моргенштерна. Не знаю, понимает ли он масштабы собственной уникальности и гениальности, или ему помогают прорвавшиеся в космические бездны битмейкеры, не важно.

Главное, что именно Моргенштерн – опять же единственный на сегодня – дал возможность предыдущим поколениям композиторов стать теми, какими они вошли в историю. Причем его гениальность как композитора настолько масштабна и многогранна, что трудно вычленить, какому из музыкальных направлений прошлого помогли возникнуть и сформироваться его сегодняшние открытия. Пока напрашивается вывод о том, что вся история мировой музыки обязана исключительно ему – ведь других гениев столь высокого полета среди нас просто нет.

С другой стороны, Моргенштерн использует открытия, возможно, даже физически еще не родившихся авторов – тем самым приоткрывая завесу над будущим. Что тоже радует, поскольку насыщает нас оптимизмом. Не нам, так нашим потомкам все-таки рано или поздно предстоит испытать восторг от возникновения новой, совершенно фантастической и запредельной по гениальности музыки. И такую гарантию дарит нам опять же Моргенштерн. За что мы должны быть ему безмерно благодарны.

5 января 2021 года

Понравилась запись? Поделитесь ей в социальных сетях: